Бібліотека Страуса - Дэн Симмонс - Восход Эндимиона

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 2

Немез кивнула.

Мужчина - тот, что спас Немез, - положил руку на ее костлявое плечо.

- И учти: четыре года в камне - ничто по сравнению с тем, что тебя ждет в случае повторного провала.

Мгновение Немез молча смотрела на него. Потом, синхронно - как в балете - повернувшись спиной к шипящей лаве и ревущему пламени, все четверо, шагая в ногу, двинулись к челноку.

На пустынной планете Мадре-де-Диос, на высокогорном плато Льяно-Эстакадо , названном так из-за колонн атмосферных генераторов, понатыканных через каждые десять километров, отец Федерико де Сойя готовился к ранней мессе.

Нуэво-Атлан - небольшой городок (сотни две вахтеров работают по контракту, несколько десятков обращенных мариан пасут коргоров на ядовитых свалках), и отец де Сойя точно знал, сколько прихожан будет на утренней мессе: четверо. Старая вдова Санчес, которая, если верить слухам, шестьдесят два года назад во время песчаной бури убила своего мужа; близнецы Перелл - они почему-то ходили именно сюда, в эту старую полуразрушенную церковь, хотя в поселке шахтеров была новая, с кондиционерами; и загадочный старик с безобразными шрамами на лице - он всегда молился на самой дальней скамье и ни разу не подошел к причастию. Бушевала песчаная буря - здесь всегда бушевала песчаная буря, - и последние тридцать метров от своей глинобитной хижины до ризницы отец де Сойя бежал бегом, накинув на голову прозрачный фибропластовый капюшон. Требник он засунул поглубже в карман, чтобы не засыпало песком. Впрочем, это не помогало. Каждый вечер, когда он снимал сутану и вешал на крючок шапочку, на пол красным водопадом сыпался песок, словно крупинки засохшей крови из разбитых песочных часов. И каждое утро, когда он открывал требник, песок скрипел между страницами и оседал на пальцах. Священник вбежал в ризницу и задраил за собой герметичную переборку.

- Доброе утро, отец, - поздоровался Пабло.

- Доброе утро, Пабло, мой самый верный министрант.

На самом-то деле, как мысленно поправил себя священник, Пабло - его единственный министрант. Простой мальчуган - "простой" в старинном смысле слова - честный, недалекий, открытый, преданный, дружелюбный. Пабло помогал де Сойе служить мессу: в обычные дни - в шесть тридцать утра и по воскресеньям дважды, хотя в воскресенье на утреннюю мессу приходили все те же четверо, а на вечернюю - полдюжины шахтеров. Мальчик кивнул и заулыбался - улыбка на мгновение исчезла, пока он просовывал голову в свой свеженакрахмаленный стихарь, а затем появилась вновь.

Отец де Сойя пригладил свои темные волосы и подошел к высокому шкафу, где хранилось облачение. Песчаная буря пожирала рассветные лучи, и утро было темное, как ночь в горах. В пустой холодной комнате светила только одна тусклая лампа. Де Сойя преклонил колени, помолился - привычно, но горячо, - и начал одеваться.

Двадцать лет отец капитан де Сойя - Федерико де Сойя, командир факельщика "Бальтазар", - носил мундир. Тогда единственными символами его священнического служения были крест и жесткий белый воротничок. Ему доводилось надевать боевую пластокевларовую броню, скафандр, тактический шлем - все, что положено капитану факельщика, но ничто не было ему внутренне ближе, чем это скромное облачение приходского священника. Четыре года назад отца капитана де Сойю разжаловали и списали из Флота. За эти годы он вновь обрел свое истинное призвание.

За его спиной в маленькой комнате суетился Пабло - мальчик снял свои грязные грубые башмаки и переобулся в дешевые фибропластовые туфли - мать велела ему надевать их только на мессу.

Отец де Сойя поправил облачение. Сегодня, вознося молитву над дарами, он принесет бескровную жертву во искупление грехов вдовы... или убийцы... и старика со шрамами на последней скамье.

Пабло, улыбаясь, подскочил к священнику. Де Сойя положил руку ему на голову, пытаясь пригладить волосы и заодно передать мальчику свое спокойствие. Затем обеими руками он взял чашу и тихо сказал: "Пора". Пабло, чувствуя торжественность момента, перестал улыбаться и первым шагнул к двери в алтарную часть.

Де Сойя сразу заметил, что сегодня в часовне пять человек. Не четыре. Прихожане стояли, приклонив колени на своих привычных местах, но был и еще кто-то, пятый, - его высокая фигура едва виднелась в глубине маленького нефа сбоку от двери.

Присутствие незнакомца беспокоило отца де Сойю, и ему все никак не удавалось полностью сосредоточиться на таинстве, частью которого был он сам.

- Dominus vobiscum <Господь с вами (лат.).>, - произнес отец де Сойя.

Вот уже более трех тысяч лет - он верил - Господь действительно был с ними... с ними со всеми.

- Et cum spiritu tuo... <И со духом твоим (лат.).> Пабло эхом повторил его слова, а священник слегка повернул голову: вдруг пламя, свечей выхватило высокую, худощавую фигуру во мраке нефа? Нет. Безнадежно.

Во время евхаристической молитвы отец де Сойя забыл о таинственном незнакомце, сейчас он видел только гостию, которую, держа в негнущихся пальцах, возносил над алтарем.

- Hoc est enim corpus meum <Сие есть тело Мое (лат.).>, - отчетливо произнес иезуит, ощущая всю силу этих слов и моля - в десятитысячный раз, - чтобы его Господь и Спаситель в милосердии Своем омыл его от тех беззаконий, что совершил он, капитан Флота <Имеется в виду литургическая молитва, произносимая священником перед пресуществлением даров: "Омой меня, Господи, от беззакония моего и от греха моего очисти меня".>.

К причастию пошли только близнецы Переллы. Как всегда.

- Corpus Christe <Тело Христово (лат.).>, - произнес де Сойя, протягивая им гостию. Он боролся с желанием бросить взгляд на таинственную фигуру в тени.

Месса закончилась почти в полной темноте. Вой ветра заглушил завершающую молитву и ответное "аминь". Электричества в часовне не было - здесь никогда не было электричества, - и десяток мерцающих свечей не мог разогнать мрак. Отец де Сойя благословил паству, отнес чашу в темную ризницу и поставил ее на малый алтарь. Пабло вбежал следом, скинул стихарь и натянул анорак.

- До завтра, отец.

- Да, спасибо, Пабло. Не забудь...

Поздно. Мальчишка уже выскочил из церкви и помчался к мельнице - он работал там вместе с отцом и дядьями. В неплотно прикрытую дверь мгновенно просочился красный песок.

Будь все, как обычно, отец де Сойя должен был бы сейчас снять облачение и убрать его в шкаф. Позже, днем, он отнес бы одежду домой и привел в порядок. Но сейчас он медлил. Почему-то ему казалось, что облачение еще пригодится, будто это - пластокевларовая боевая броня и он сейчас не на Мадре-де-Диос, а на борту факельщика, в битве в Угольном Мешке.

Высокая фигура остановилась у входа в ризницу. Отец де Сойя молча ждал, борясь с желанием осенить себя крестным знамением, схватить святые дары и выставить их перед собой как щит - от вампира или от дьявола. Ветер за стенами церкви застонал как баньши.

Незнакомец шагнул вперед, и свет лампы упал на его лицо. И де Сойя узнал капитана Марджет By, адъютанта адмирала Марусина, командующего Имперским Флотом. И второй раз за это утро де Сойя мысленно поправил себя - не капитана, теперь уже адмирала Марджет By на ее воротнике поблескивали адмиральские шевроны.

- Отец капитан де Сойя? - спросила Марджет By.

Иезуит медленно покачал головой. На этой планете, где в сутках всего двадцать три часа, было всего семь тридцать утра, но он уже чувствовал себя бесконечно усталым.

- Просто отец де Сойя, - ответил он.

- Отец капитан де Сойя, - повторила адмирал By, и на этот раз в ее голосе не было вопроса. - Вы вновь призваны на действительную военную службу. У вас десять минут на сборы.

Федерико де Сойя вздохнул и закрыл глаза. Он чуть не плакал. "Прошу тебя, Господи, Отче, да минует меня чаша сия". Когда он открыл глаза, чаша по-прежнему стояла на алтаре, а адмирал By по-прежнему выжидающе смотрела на него.

- Есть, - тихо ответил он и медленно, бережно начал снимать свое облачение.

На третий день после смерти и погребения Папы Юлия Четырнадцатого в саркофаге началось движение. Тончайшие пуповины и чуткие зонды скользнули в сторону и исчезли. Сначала человек, лежавший на каменной плите, казался безжизненным, только поднималась и опадала грудная клетка, затем он вздрогнул, застонал и - долгие, томительные минуты спустя - приподнялся на локте и осторожно сел. Богато расшитый льняной покров соскользнул с него, обнажив до пояса.

Несколько минут человек сидел на краю мраморной плиты, обхватив голову дрожащими руками. Потом поднял взгляд и посмотрел на панель, скрывавшую потайной ход в стене часовни. Панель с еле слышным шипением сдвинулась. Кардинал в пурпурном облачении шагнул в сумрак зала. Тихо шелестел шелк. Постукивали четки. Следом за кардиналом вошел высокий стройный мужчина с пепельными волосами и серыми глазами. На нем был простой элегантный костюм из серой - под цвет волос и глаз - фланели. В трех шагах позади кардинала и мужчины в сером вышагивали два швейцарских гвардейца в оранжево-черных мундирах эпохи Возрождения. Оружия при них не было.

Обнаженный человек на мраморной плите моргнул, словно его глазам был невыносим даже приглушенный свет, проникавший в сумрак часовни. Наконец взгляд его сфокусировался.

- Кардинал Лурдзамийский, - прошептал воскресший.

- Да, отец Дюре, - сказал кардинал. Он бережно держал в руках огромную серебряную чашу.

Обнаженный человек поморщился и облизнул губы, словно проснулся с ощущением неприятного вкуса во рту. Он был стар - худое, изможденное лицо, печальные глаза, испещренное шрамами тело. На груди, как две опухоли, мерцали лилово-красным два крестоформа.

- Какой нынче год? - спросил он после долгого молчания.

- 3131 от Рождества Христова, - ответил кардинал.

Отец Поль Дюре закрыл глаза.

- Пятьдесят семь лет с моего последнего воскрешения. Двести семьдесят девять лет с Падения порталов... - Он открыл глаза и посмотрел на кардинала. - Двести семьдесят лет с тех пор, как вы отравили меня, убив Папу Тейяра Первого.

Кардинал Лурдзамийский издал смешок.

- Хорошо считаете. Быстро вы восстановились после воскрешения.

Поль Дюре перевел взгляд на человека в сером.

- Альбедо. Посмотреть пришли? Или ручных иуд приходится подбадривать?

Высокий человек ничего не ответил. Кардинал Лурдзамийский побагровел, поджал свои и без того тонкие губы - теперь их уже невозможно стало различить в багровых складках щек.

- Может, хочешь еще что-нибудь сказать напоследок, антипапа проклятый?

- Не тебе, - прошептал Поль Дюре и закрыл глаза в молитве.

Два швейцарских гвардейца схватили отца Дюре за руки. Иезуит не сопротивлялся. Гвардеец резко запрокинул ему голову, и на тощей старческой шее выступил кадык.

Кардинал Лурдзамийский осторожно подошел поближе. Из складок алого шелкового рукава выскользнул острый кинжал с роговой рукоятью. Кардинал взмахнул рукой - легко и небрежно. Из перерезанной артерии Поля Дюре хлынула кровь.

Отступив, чтобы не запачкать одежды, Симон Августино спрятал нож в складки рукава, поднял огромную чашу и подставил ее под пульсирующую струю. Когда чаша наполнилась почти до краев, а струя иссякла, он кивнул швейцарским гвардейцам, и те тут же отпустили голову отца Дюре. Воскресший снова был мертв. Голова его запрокинулась, глаза были закрыты, рот разинут в немом крике, края раны разошлись, словно губы в зловещей ухмылке. Швейцарские гвардейцы уложили тело на плиту и сдернули с него покров. Обнаженный мертвец был жалок - перерезанное горло, испещренная шрамами грудь, длинные белые пальцы, впалый живот, дряблые гениталии, костлявые ноги... Смерть и в эпоху воскрешения лишает достоинства всех, даже тех, кто всю жизнь прожил в суровой аскезе. Гвардейцы держали роскошный покров на безопасном расстоянии.

Кардинал Лурдзамийский плеснул кровью из чаши в мертвые глаза, в открытый рот, в ровную ножевую рану на горле, на грудь, на живот, в пах - и все покрылось алыми, в тон кардинальской мантии, брызгами.

- Sie aber seid nicht fleischlich, sondern geistlich, - произнес кардинал. - He плотью, но духом ты сотворен.

Высокий человек в сером поднял бровь:

- Бах?

- Разумеется - Кардинал поставил опустевшую чашу на мраморную плиту, кивнул швейцарским гвардейцам, и те накрыли тело сложенным вдвое покровом. Роскошная ткань мгновенно пропиталось кровью. - Jesu meine Freunde <Иисус - мой сотоварищ (нем.).>, - добавил кардинал.

- Именно. - Человек в сером вопросительно поглядел на Симона Августино.

- Да, - кивнул кардинал Лурдзамийский. - Пора.

Человек в сером обошел саркофаг и встал позади гвардейцев, всецело поглощенных своей работой. Когда, тщательно расправив покров, они выпрямились и отошли от саркофага, человек в сером поднял руки и приложил ладони к их шеям. Гвардейцы широко распахнули глаза, открыли рты - но не успели даже закричать глаза их вспыхнули, кожа сделалась прозрачной, и сквозь нее проступило оранжевое пламя. Еще мгновение - и они исчезли, испарились, разлетелись на мельчайшие частицы.

Человек в сером вытер ладони, стряхивая тончайший слой пепла.

- Какая жалость, советник Альбедо, - густым басом пророкотал кардинал.

Человек в сером посмотрел, как оседает в воздухе пыль, перевел взгляд на кардинала и вновь вопросительно поднял бровь.

- Нет-нет-нет, - пробасил кардинал. - Я о покрове. Эти пятна ничем не выведешь. После воскрешения придется ткать новый. - Он повернулся и, шелестя одеждами, направился к потайной двери. - Пойдемте, Альбедо. Нам нужно поговорить, а мне еще мессу служить.

Дверь скользнула на место, и в полумраке часовни осталось лишь накрытое дорогим покровом тело. Легкий серый дымок таял, поднимаясь к куполу, словно отходили души тех, кто был убит здесь несколько минут назад.

Глава 2

В ту неделю, когда Папа Юлий умер в девятый раз и в пятый раз был убит отец Поль Дюре, мы с Энеей находились в 160 000 световых годах от Пасема, на похищенной планете Земля - на Старой Земле, настоящей Земле, - вращавшейся вокруг чужой звезды класса G в чужой галактике - Малом Магеллановом Облаке.

Для нас это была необычная неделя. Мы, конечно, не знали, что Папа умер, - между похищенной Землей и планетами Империи не существовало никакой связи, кроме, разве что, бездействующих порталов. На самом-то деле - теперь я это знаю - до Энеи известие о кончине Папы дошло, и дошло таким способом, о котором мы тогда даже не догадывались, но она никогда не говорила о том, что происходит в Священной Империи (чаще мы называли ее между собой Орденом), а нам и в голову не приходило об этом расспрашивать. Все годы изгнания на Земле наша жизнь была настолько простой, спокойной и полноценной, что сейчас это даже трудно понять, а вспоминать - почти что больно. Ту неделю мы прожили весьма полноценно, хоть и не сказать, чтобы спокойно: в понедельник умер Старый Архитектор (Энея училась у него последние четыре года). Во вторник, холодным зимним вечером, его похоронили в пустыне - похоронили печально и впопыхах. В среду Энее исполнилось шестнадцать. На Талиесин опустился покров беды и смятения, и только А.Беттик и я постарались отпраздновать с ней день рождения.

Андроид испек шоколадный торт - любимое лакомство Энеи, а я подарил ей для прогулок изящную резную трость. Я сам вырезал ее из необычайно твердой ветки, которую мы нашли во время очередной вылазки в горы, устроенной Старым Архитектором. В тот вечер в уютной маленькой хижине Энеи мы ели торт и пили шампанское. Энея казалась подавленной - смерть старика и всеобщее смятение выбили ее из колеи. Сейчас мне понятна истинная причина: Энея уже знала о смерти Папы, знала о тех бурных событиях, что ждут нас, и о том, что четыре самых безмятежных года нашей жизни подошли к концу.

Помню наш разговор в тот вечер, в день ее шестнадцатилетия. Стемнело рано и тут же похолодало. За стенами уютной хижины бушевала песчаная буря, кусты полыни и юкки скрипели и гнулись к земле. Мы уже выпили шампанское и теперь сидели у чадящей лампы, держа в руках кружки с горячим чаем, и тихонько беседовали под завывания ветра.

- Странно, - сказал я. - Мы знали, что он старый и больной, но никто, похоже, не верил, что он умрет. - Я, конечно, говорил о Старом Apхитекторе, а не о каком-то абстрактном Папе. И - как и все мы, изгнанники на Земле, - наставник Энеи не принял крестоформа. Он в отличие от Папы умер раз и навсегда.

- Похоже, он знал, - тихо проговорила Энея. - За последний месяц он побеседовал с каждым из своих учеников. Своего рода передача последней крупицы мудрости.

- И какой же последней крупицей мудрости он поделился с тобой? - спросил я. - Ну, то есть если это не секрет... или не что-то такое, слишком личное.

Энея улыбнулась:

- Напомнил, что заказчик непременно заплатит вдвое больше, если сообщать о дополнительных расходах постепенно и только после того, как будет заложен фундамент и конструкция начнет обретать форму. Он сказал, что тогда отступать уже некуда, и клиент не сорвется с крючка.

Мы с А.Беттиком рассмеялись. В нашем смехе не было ничего оскорбительного - Старый Архитектор принадлежал к числу тех редких созданий, в которых истинный гений сочетается с очень сильной личностью, - но, даже вспоминая его с грустью и любовью, мы вынуждены были признать: хитрость и эгоизм тоже были частью его натуры. Старый Архитектор был кибридом Франка Ллойда Райта - человека, жившего еще до Хиджры, в двадцатом веке от Рождества Христова. И хотя в Талиесинском братстве все - даже. самые старшие ученики, его ровесники, - уважительно называли его "мистер Райт", я всегда думал о нем только как о Старом Архитекторе: ведь именно так назвала своего будущего наставника Энея, когда еще только собиралась отправиться к нему на Старую Землю. А.Беттик, видимо, думал о том же, что и я.

- Забавно, - проговорил он.

- Ты о чем? - спросила Энея.

Андроид улыбнулся и потер культю. Эта привычка появилась у него в последние несколько лет. Автохирург катера, на котором мы улетели сквозь портал с Рощи Богов, спас А.Беттику жизнь, но руку вырастить не сумел - метаболизм андроида слишком отличен от человеческого.

- Да вот... Церковь обладает огромной властью во всех делах человечества, но на вопрос, есть ли у человека душа, которая покидает тело после смерти, до сих пор нет однозначного ответа. Однако в случае мистера Райта мы знаем, что его личность кибрида все еще существует отдельно от его тела - или по крайней мере существовала какое-то время после его смерти.

- Можем ли мы утверждать это с полной уверенностью? - усомнился я. Чай был горячий и вкусный. Мы с Энеей купили его - точнее, выменяли - на индейском рынке, в пустыне, там, где когда-то стоял город Скоттсдейл.

На мои вопрос ответила Энея:

- Да. Личность моего отца пережила смерть тела и хранилась в петле Шрюна, вживленной в голову матери. Более того, нам известно, что затем она самостоятельно существовала в мегасфере, после чего на время перешла в бортовой компьютер корабля Консула. Личность кибрида продолжает свое существование в виде волнового пакета, который распространяется вдоль матриц данных инфосферы - или в мегасфере, - пока не достигнет Иск-Ина-источника в Техно-Центре.

Я знал это, но никогда не понимал.

- Хорошо, - сказал я, - но к какому Иск-Ину отправился волновой пакет мистера Райта? Магелланово Облако никак не связано с Техно-Центром. И инфосферы тут тоже нет.

Энея отставила пустую чашку.

- Связь должна быть, иначе ни мистер Райт, ни другие кибриды, которые бывали на Земле, не смогли бы здесь существовать. Вспомни, пока умирающая Гегемония не уничтожила нуль-порталы, Техно-Центр втайне использовал планково пространство как среду-носитель.

- Связующая Бездна, - повторил я слова из "Песней" старого поэта.

- Именно, - кивнула Энея. - Мне всегда казалось, что это название ни о чем не говорит.

- Как бы она там ни называлась, я все равно не понимаю, как это ей удалось добраться сюда... в другую галактику.

- Среда-носитель Техно-Центра распространяется повсюду, она проходит сквозь время и пространство. - Энея нахмурилась. - Нет, не так... Пространство и время вплетены в нее... Связующая Бездна - выше пространства и времени.

Я огляделся. Лампа освещала маленькую комнату, но за ее стенами царил непроглядный мрак и завывал ветер.

- Значит, Центр может и до нас добраться?

Энея покачала головой. Мы это уже обсуждали. Тогда я не понял, в чем дело. Не понимал я этого и сейчас.

Сторінка 2

Назад Далі

1....3 4...68 69 70

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.