Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Понедельник начинается в субботу

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 6

Прямо передо мной неторопливо сконденсировался бледный, весьма корректный человек в превосходно сидящем сером костюме. Несколько склонив голову набок, он осведомился с изысканнейшей вежливостью:

-- Смею ли надеяться, что не слишком обеспокоил вас?

-- Отнюдь нет, -- сказал я, поднимаясь. -- Прошу вас, садитесь и будьте как дома. Угодно чайку?

-- Благодарю вас, -- сказал незнакомец и сел напротив меня, изящным жестом поддернув штанины. -- Что касается чаю, то прошу извинения, Александр Иванович, я только что отужинал.

Некоторое время он, светски улыбаясь, глядел мне в глаза. Я тоже улыбался.

-- Вы, вероятно, насчет дивана? -- сказал я. -- Дивана, увы, нет. Мне очень жаль, и я даже не знаю...

Незнакомец всплеснул руками.

-- Какие пустяки! -- сказал он. -- Как много шума из-за какого-то, простите, вздора, в который никто к тому же по-настоящему не верит... Посудите сами, Александр Иванович, устраивать склоки, безобразные кинопогони, беспокоить людей из-за мифического -- я не боюсь этого слова, -- именно мифического Белого Тезиса... Каждый трезвомыслящий человек рассматривает диван как универсальный транслятор, несколько громоздкий, но весьма добротный и устойчивый в работе. И тем более смешны старые невежды, болтающие о Белом Тезисе... Нет, я и говорить не желаю об этом диване...

-- Как вам будет благоугодно, -- сказал я, сосредоточив в этой фразе всю свою светскость. -- Поговорим о чем-нибудь другом.

-- Суеверия... Предрассудки... -- рассеянно проговорил незнакомец. -- Леность ума и зависть, зависть, поросшая волосами зависть... -- Он прервал самого себя. -- Простите, Александр Иванович, но я бы осмелился все-таки просить вашего разрешения убрать этот ковш. К сожалению, железо практически не прозрачно для гиперполя, а возрастание напряженности гиперполя в малом объеме...

-- Ради бога, все, что вам угодно! Убирайте ковшик... Убирайте даже этот самый... ум... ум... эту волшебную палочку... -- Тут я остановился, с изумлением обнаружив, что ковшика больше нет. Цилиндрик стоял в луже жидкости, похожей на окрашенную ртуть. Жидкость быстро испарялась.

-- Так будет лучше, уверяю вас, -- сказал незнакомец. -- Что же касается вашего великодушного предложения убрать умклайдет, то я, к сожалению, не могу им воспользоваться. Это уже вопрос морали и этики, вопрос чести, если угодно... Условности так сильны! Я позволю себе посоветовать вам больше не прикасаться к умклайдету. Я вижу, вы ушиблись, и этот орел... Я думаю, вы чувствуете... э-э... некоторое амбре...

-- Да, -- сказал я с чувством. -- Воняет гадостно.

Мы посмотрели на орла. Гриф нахохлившись, дремал.

-- Искусство управлять умклайдетом, -- сказал незнакомец, -- это сложное и тонкое искусство. Вы ни в коем случае не должны огорчаться или упрекать себя. Курс управления умклайдетом занимает восемь семестров и требует основательных знаний квантовой алхимии. Как программист, вы, вероятно, легко освоили бы умклайдет электронного уровня, так называемый УЭУ-17... Но квантовый умклайдет... гиперполя... трансгрессивные воплощения... Обобщенный закон Ломоносова-Лавуазье... -- Он виновато развел руками.

-- О чем разговор! -- поспешно сказал я. -- Я ведь и не претендую... Конечно же, я абсолютно не подготовлен.

Тут я спохватился и предложил ему закурить.

-- Благодарю вас, -- сказал незнакомец. -- Не употребляю, к великому моему сожалению.

Тогда, пошевелив от вежливости пальцами, я осведомился -- не спросил, а именно осведомился:

-- Не позволено ли мне будет узнать, чему я обязан приятностию нашей встречи?

Незнакомец опустил глаза.

-- Боюсь показаться нескромным, -- сказал он, -- но, увы, я должен признаться, что уже довольно давно нахожусь здесь. Мне не хотелось бы называть имена, но, я думаю, даже вам, как вы ни далеки от всего этого, Александр Иванович, ясно, что вокруг дивана возникла некоторая нездоровая суета, назревает скандал, атмосфера накаляется, напряженность растет. В такой обстановке неизбежны ошибки, чрезвычайно нежелательные случайности... Не будем далеко ходить за примерами. Некто -- повторяю, мне не хотелось бы называть имена, тем более что это сотрудник, достойный всяческого уважения, а говоря об уважении, я имею в виду если не манеры, то большой талант и самоотверженность, -- так вот, некто, спеша и нервничая, теряет здесь умклайдет, и умклайдет становится центром сферы событий, в которые оказывается вовлеченным человек, совершенно к оным не причастный... -- Он поклонился в мою сторону. -- А в таких случаях совершенно необходимо воздействие, как-то нейтрализующее вредные влияния... -- Он значительно посмотрел на отпечатки ботинок на потолке. Затем улыбнулся мне. -- Но я не хотел бы показаться абстрактным альтруистом. Конечно, все эти события меня весьма интересуют как специалиста и как администратора... Впрочем, я не намерен более мешать вам, и, поскольку вы сообщили мне уверенность в том, что больше не будете экспериментировать с умклайдетом, я попрошу у вас разрешения откланяться.

Он поднялся.

-- Ну что вы! -- вскричал я. -- Не уходите! Мне так приятно беседовать с вами, у меня к вам тысяча вопросов!..

-- Я чрезвычайно ценю вашу деликатность, Александр Иванович, но вы утомлены, вам необходимо отдохнуть...

-- Нисколько! -- горячо возразил я. -- Наоборот!

-- Александр Иванович, -- произнес незнакомец, ласково улыбаясь и пристально глядя мне в глаза. -- Но ведь вы действительно утомлены. И вы действительно хотите отдохнуть.

И тут я почувствовал, что действительно засыпаю. Глаза мои слипались. Говорить больше не хотелось. Ничего больше не хотелось. Страшно хотелось спать.

-- Было исключительно приятно познакомиться с вами, -- сказал незнакомец негромко.

Я видел, как он начал бледнеть, бледнеть и медленно растворился в воздухе, оставив после себя легкий запах дорогого одеколона. Я кое-как расстелил матрас на полу, ткнулся лицом в подушку и моментально заснул. Разбудило меня хлопанье крыльев и неприятный клекот. В комнате стоял странный голубоватый полумрак. Орел на печке шуршал, гнусно орал и стучал крыльями по потолку. Я сел и огляделся. На середине комнаты парил в воздухе здоровенный детина в тренировочных брюках и в полосатой гавайке навыпуск. Он парил над цилиндриком и, не прикасаясь к нему, плавно помавал огромными костистыми лапами.

-- В чем дело? -- спросил я.

Детина мельком взглянул на меня из-под плеча и отвернулся.

-- Не слышу ответа, -- сказал я зло. Мне все еще очень хотелось спать.

-- Тихо, ты, смертный, -- сипло произнес детина. Он прекратил свои пассы и взял цилиндрик с пола. Голос его показался мне знакомым.

-- Эй, приятель! -- сказал я угрожающе. -- Положи эту штуку на место и очисти помещение.

Детина смотрел на меня, выпячивая челюсть. Я откинул простыню и встал.

-- А ну, положи умклайдет! -- сказал я в полный голос.

Детина опустился на пол и, прочно упершись ногами, принял стойку. В комнате стало гораздо светлее, хотя лампочка не горела.

-- Детка, -- сказал детина, -- ночью надо спать. Лучше ляг сам.

Парень был явно не дурак подраться. Я, впрочем, тоже.

-- Может, выйдем во двор? -- деловито предложил я, подтягивая трусы.

Кто-то вдруг произнес с выражением:

-- "Устремив свои мысли на высшее "Я", свободный от вожделения и себялюбия, исцелившись от душевной горячки, сражайся, Арджуна!"

Я вздрогнул. Парень тоже вздрогнул.

-- "Бхагавад-гита"! -- сказал голос. -- Песнь третья, стих тридцатый.

-- Это зеркало, -- сказал я машинально.

-- Сам знаю, -- проворчал детина.

-- Положи умклайдет, -- потребовал я.

-- Чего ты орешь, как больной слон? -- сказал парень. -- Твой он, что ли?

-- А может быть, твой?

-- Да, мой!

Тут меня осенило.

-- Значит, диван тоже ты уволок?

-- Не суйся не в свои дела, -- посоветовал парень.

-- Отдай диван, -- сказал я. -- На него расписка написана.

-- Пошел к черту! -- сказал детина, озираясь.

И тут в комнате появились еще двое: Тощий и Толстый, оба в полосатых пижамах, похожие на узников Синг-Синга.

-- Корнеев! -- завопил Толстый. -- Так это вы воруете диван?! Какое безобразие!

-- Идите вы все... -- сказал детина.

-- Вы грубиян! -- закричал Толстый. -- Вас гнать надо! Я на вас докладную подам!

-- Ну и подавайте, -- мрачно сказал Корнеев. -- Займитесь любимым делом.

-- Не смейте разговаривать со мной в таком тоне! Вы мальчишка! Вы дерзец! Вы забыли здесь умклайдет! Молодой человек мог пострадать!

-- Я уже пострадал, -- вмешался я. -- Дивана нет, сплю как собака, каждую ночь разговоры... Орел этот вонючий...

Толстый немедленно повернулся ко мне.

-- Неслыханное нарушение дисциплины, -- заявил он. -- Вы должны жаловаться... А вам должно быть стыдно! -- Он снова повернулся к Корнееву.

Корнеев угрюмо запихивал умклайдет за щеку. Тощий вдруг спросил тихо и угрожающе:

-- Вы сняли Тезис, Корнеев?

Детина мрачно ухмыльнулся.

-- Да нет там никакого Тезиса, -- сказал он.

-- Что вы все сепетите? Не хотите, чтобы мы диван воровали -- дайте нам другой транслятор...

-- Вы читали приказ о неизъятии предметов из запасника? -- грозно осведомился Тощий.

Корнеев сунул руки в карманы и стал смотреть в потолок.

-- Вам известно постановление Ученого совета? -- осведомился Тощий.

-- Мне, товарищ Демин, известно, что понедельник начинается в субботу, -- угрюмо сказал Корнеев.

-- Не разводите демагогию, -- сказал Тощий. -- Немедленно верните диван и не смейте сюда больше возвращаться.

-- Не верну я диван, -- сказал Корнеев. -- Эксперимент закончим -- вернем.

Толстый устроил безобразную сцену. "Самоуправство!.. -- визжал он. -- Хулиганство!.." Гриф опять взволнованно заорал. Корнеев, не вынимая рук из карманов, повернулся спиной и шагнул сквозь стену. Толстяк устремился за ним с криком: "Нет, вы вернете диван!" Тощий сказал мне:

-- Это недоразумение. Мы примем меры, чтобы оно не повторилось.

Он кивнул и тоже двинулся к стене.

-- Погодите! -- вскричал я. -- Орла! Орла заберите! Вместе с запахом!

Тощий, уже наполовину войдя в стену, обернулся и поманил орла пальцем. Гриф шумно сорвался с печки и втянулся ему под ноготь. Тощий исчез. Голубой свет медленно померк, стало темно, в окно снова забарабанил дождь. Я включил свет и оглядел комнату. В комнате все было по-прежнему, только на печке зияли глубокие царапины от когтей грифа, да на потолке дико и нелепо темнели рубчатые следы моих ботинок.

-- Прозрачное масло, находящееся в корове, -- с идиотским глубокомыслием произнесло зеркало -- не способствует ее питанию, но оно снабжает наилучшим питанием, будучи обработано надлежащим способом.

Я выключил свет и улегся. На полу было жестко, тянуло холодом. "Будет мне завтра от старухи", подумал я.

Глава шестая

-- Нет, -- произнес он в ответ

настойчивому вопросу моих глаз, --

я не член клуба, я -- призрак.

-- Хорошо, но это не дает вам права

расхаживать по клубу.

Г. Дж. Уэллс

Утром оказалось, что диван стоит на месте. Я не удивился. Я только подумал, что так или иначе старуха добилась своего: диван стоит в одном углу, а я лежу в другом. Собирая постель и делая зарядку, я размышлял о том, что существует, вероятно, некоторый предел способности к удивлению. По-видимому, я далеко шагнул за этот предел. Я даже испытывал некоторое утомление. Я пытался представить себе что-нибудь такое, что могло бы меня сейчас поразить, но фантазии у меня не хватало. Это мне очень не нравилось, потому что я терпеть не могу людей, не способных удивляться. Правда, я был далек от психологии "подумаешь эка невидаль", скорее, мое состояние напоминало состояние Алисы в Стране Чудес: я был словно во сне и принимал и готов был принять любое чудо за должное, требующее более развернутой реакции, нежели простое разевание рта и хлопанье глазами.

Я еще делал зарядку, когда в прихожей хлопнула дверь, зашаркали и застучали каблуки, кто-то закашлял, что-то загремело и упало, и начальственный голос позвал: "Товарищ Горыныч!" Старуха не отозвалась, и в прихожей начали разговаривать: "Что это за дверь?.. А, понятно. А это?" -- "Тут вход в музей". -- "А здесь?.. Что это -- все заперто, замки..." -- "Весьма хозяйственная женщина, Янус Полуэктович. А это телефон". -- "А где же знаменитый диван? В музее?" -- "Нет. Тут должен быть запасник".

-- Это здесь, -- сказал знакомый угрюмый голос. Дверь моей комнаты распахнулась, и на пороге появился высокий худощавый старик с великолепной снежно-белой сединой, чернобровый и черноусый, с глубокими черными глазами. Увидев меня (я стоял в одних трусах, руки в стороны, ноги на ширине плеч), он приостановился и звучным голосом произнес:

-- Так.

Справа и слева от него заглядывали в комнату еще какие-то лица. Я сказал: "Прошу прощения", -- и побежал к своим джинсам. Впрочем, на меня не обратили внимания. В комнату вошли четверо и столпились вокруг дивана. Двоих я знал: угрюмого Корнеева, небритого, с красными глазами, все в той же легкомысленной гавайке, и смуглого горбоносого Романа, который подмигнул мне, сделал непонятный знак рукой и сейчас же отвернулся. Седовласого я не знал. Не знал я и полного, рослого мужчину в черном, лоснящемся со спины костюме и с широкими хозяйскими движениями.

-- Вот этот диван? -- спросил лоснящийся мужчина.

-- Это не диван, -- угрюмо сказал Корнеев. -- Это транслятор.

-- Для меня это диван, -- заявил лоснящийся, глядя в записную книжку. -- Диван мягкий, полуторный, инвентарный номер одиннадцать двадцать три. -- Он наклонился и пощупал.

Сторінка 6

Назад Далі

1....4 5...7 8...25

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.