Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Понедельник начинается в субботу
|
|
Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Понедельник начинается в субботу |
| |
Повернутись по переліку книжок автора Сторінка 2 Старуха из прихожей сейчас же ревниво осведомилась: -- А зубом они не цыкают? Роман, не оборачиваясь, рявкнул: -- Не цыкают! Говорят вам -- зубов нет. -- Тогда пойдем расписочку напишем... Роман поднял брови, закатил глаза, оскалил зубы и потряс головой, но все-таки вышел. Я осмотрелся. Мебели в комнате было немного. У окна стоял массивный стол, накрытый ветхой серой скатертью с бахромой, перед столом -- колченогий табурет. Возле голой бревенчатой стены помещался обширный диван, на другой стене, заклеенной разнокалиберными обоями, была вешалка с какой-то рухлядью (ватники, вылезшие шубы, драные кепки и ушанки). В комнату вдавалась большая русская печь, сияющая свежей побелкой, а напротив в углу висело большое мутное зеркало в облезлой раме. Пол был выскоблен и покрыт полосатыми половиками. За стеной бубнили в два голоса: старуха басила на одной ноте, голос Романа повышался и понижался. "Скатерть, инвентарный номер двести сорок пять..." -- "Вы еще каждую половицу запишите!.." -- "Стол обеденный..." -- "Печь вы тоже запишете?.." -- " Порядок нужен... Диван..." Я подошел к окну и отдернул занавеску. За окном был дуб, больше ничего не было видно. Я стал смотреть на дуб. Это было, видимо, очень древнее растение. Кора была на нем серая и какая-то мертвая, а чудовищные корни, вылезшие из земли, были покрыты красным и белым лишайником. "И еще дуб запишите!" -- сказал за стеной Роман. На подоконнике лежала пухлая засаленная книга, я бездумно полистал ее, отошел от окна и сел на диван. И мне сейчас же захотелось спать. Я подумал, что вел сегодня машину четырнадцать часов, что не стоило, пожалуй, так торопиться, что спина у меня болит, а в голове все путается, что плевать мне в конце концов на эту нудную старуху, и скорее бы все кончилось и можно было бы лечь и заснуть... -- Ну вот, -- сказал Роман, появляясь на пороге. -- Формальности окончены. -- Он помотал рукой с растопыренными пальцами, измазанными в чернилах. -- Наши пальчики устали: мы писали, мы писали... Ложитесь спать. Мы уходим, а вы спокойно ложитесь спать. Что вы завтра делаете? -- Жду, -- вяло ответил я. -- Где? -- Здесь. И около почтамта. -- Завтра вы, наверное, не уедете? -- Завтра вряд ли... Скорее всего -- послезавтра. -- Тогда мы еще увидимся. Наша любовь впереди. -- Он улыбнулся, махнул рукой и вышел. Я лениво подумал, что надо было бы его проводить и попрощаться с Володей, и лег. Сейчас же в комнату вошла старуха. Я встал. Старуха некоторое время пристально на меня глядела. -- Боюсь я, батюшка, что ты зубом цыкать станешь, -- сказала она с беспокойством. -- Не стану я цыкать, -- сказал я утомленно. -- Я спать стану. -- И ложись, и спи... Денежки только вот заплати и спи... Я полез в задний карман за бумажником. -- Сколько с меня? Старуха подняла глаза к потолку. -- Рубль положим за помещение... Полтинничек за постельное белье -- мое оно, не казенное. За две ночи выходит три рубли... А сколько от щедрот накинешь -- за беспокойство, значит, -- я уж и не знаю... Я протянул ей пятерку. -- От щедрот пока рубль, -- сказал я. -- А там видно будет. Старуха живо схватила деньги и удалилась, бормоча что-то про сдачу. Не было ее довольно долго, и я уже хотел махнуть рукой и на сдачу и на белье, но она вернулась и выложила на стол пригоршню грязных медяков. -- Вот тебе и сдача, батюшка, -- сказала она. -- Ровно рублик, можешь не пересчитывать. -- Не буду пересчитывать, -- сказал я. -- Как насчет белья? -- Сейчас постелю. Ты выйди во двор, прогуляйся, а я постелю. Я вышел, на ходу вытаскивая сигареты. Солнце, наконец, село, и наступила белая ночь. Где-то лаяли собаки. Я присел под дубом на вросшую в землю скамеечку, закурил и стал смотреть на бледное беззвездное небо. Откуда-то бесшумно появился кот, глянул на меня флюоресцирующими глазами, затем быстро вскарабкался на дуб и исчез в темной листве. Я сразу забыл о нем и вздрогнул, когда он завозился где-то наверху. На голову мне посыпался мусор. "Чтоб тебе..." -- сказал я вслух и стал отряхиваться. Спать хотелось необычайно. Из дому вышла старуха, не замечая меня, побрела к колодцу. Я понял это так, что постель готова, и вернулся в комнату. Вредная бабка постелила мне на полу. Ну уж нет, подумал я, запер дверь на щеколду, перетащил постель на диван и стал раздеваться. Сумрачный свет падал из окна, на дубе шумно возился кот. Я замотал головой, вытряхивая из волос мусор. Странный это был мусор, неожиданный: крупная сухая рыбья чешуя. Колко спать будет, подумал я, повалился на подушку и сразу уснул.
Глава вторая
...Опустевший дом превратился в логово лисиц и барсуков, и потому здесь могут появляться странные оборотни и призраки. А. Уэда Я проснулся посреди ночи оттого, что в комнате разговаривали. Разговаривали двое, едва слышным шепотом. Голоса были очень похожи, но один был немного сдавленный и хрипловатый, а другой выдавал крайнее раздражение. -- Не хрипи, -- шептал раздраженный. -- Ты можешь не хрипеть? -- Могу, -- отозвался сдавленный и заперхал. -- Да тише ты... -- прошипел раздраженный. -- Хрипунец, -- объяснил сдавленный. -- Утренний кашель курильщика... -- Он снова заперхал. -- Удались отсюда, -- сказал раздраженный. -- Да все равно он спит... -- Кто он такой? Откуда свалился? -- А я почему знаю? -- Вот досада... Ну просто феноменально не везет. Опять соседям не спится, подумал я спросонья. Я вообразил, что я дома. Дома у меня в соседях два брата-физика, которые обожают работать ночью. К двум часам пополуночи у них кончаются сигареты, и тогда они забираются ко мне в комнату и начинают шарить, стуча мебелью и переругиваясь. Я схватил подушку и швырнул в пустоту. Что-то с шумом обрушилось, и стало тихо. -- Подушку верните, -- сказал я, -- и убирайтесь вон. Сигареты на столе. Звук собственного голоса разбудил меня окончательно. Я сел. Уныло лаяли собаки, за стеной грозно храпела старуха. Я наконец вспомнил, где нахожусь. В комнате никого не было. В сумеречном свете я увидел на полу свою подушку и барахло, рухнувшее с вешалки. "Бабка голову оторвет", -- подумал я и вскочил. Пол был холодный, и я переступил на половики. Бабка перестала храпеть. Я замер. Потрескивали половицы, что-то хрустело и шелестело в углах. Бабка оглушительно свистнула и захрапела снова. Я поднял подушку и бросил ее на диван. От рухляди пахло псиной. Вешалка сорвалась с гвоздя и висела боком. Я поправил ее и стал подбирать рухлядь. Едва я повесил последний салоп, как вешалка оборвалась и, шаркнув по обоям, снова повисла на одном гвозде. Бабка перестала храпеть, и я облился холодным потом. Где-то поблизости завопил петух. В суп тебя, подумал я с ненавистью. Старуха за стеной принялась вертеться, скрипели и щелкали пружины. Я ждал, стоя на одной ноге. Во дворе кто-то сказал тихонько: "Спать пора, засиделись мы сегодня с тобой". Голос был молодой, женский. "Спать так спать, -- отозвался другой голос. Послышался протяжный зевок. -- Плескаться больше не будешь сегодня?" -- "Холодно что-то. Давай баиньки". Стало тихо. Бабка зарычала и заворчала, и я осторожно вернулся на диван. Утром встану пораньше и все поправлю как следует... Я лег на правый бок, натянул одеяло на ухо, закрыл глаза и вдруг понял, что спать мне совершенно не хочется -- хочется есть. Ай-яй-яй, подумал я. Надо было срочно принимать меры, и я их принял. Вот, скажем, система двух интегральных уравнений типа уравнений звездной статистики; обе неизвестные функции находятся под интегралом. Решать, естественно, можно только численно, скажем, на БЭСМ... Я вспомнил нашу БЭСМ. Панель управления цвета заварного крема. Женя кладет на эту панель газетный сверток и неторопливо его разворачивает. "У тебя что?" -- "У меня с сыром и колбасой". С польской полукопченой, кружочками. "Эх ты, жениться надо! У меня котлеты, с чесночком, домашние. И соленый огурчик". Нет, два огурчика... Четыре котлеты и для ровного счета четыре крепких соленых огурчика. И четыре куска хлеба с маслом... Я откинул одеяло и сел. Может быть, в машине что-нибудь осталось? Нет, все, что там было, я съел. Осталась поваренная книга для Валькиной мамы, которая живет в Лежневе. Как это там... Соус пикан. Полстакана уксусу, две луковицы... и перчик. Подается к мясным блюдам... Как сейчас помню: к маленьким бифштексам. "Вот подлость, -- подумал я,-- ведь не просто к бифштексам, а к ма-а-аленьким бифштексам". Я вскочил и подбежал к окну. В ночном воздухе отчетливо пахло ма-а-аленькими бифштексами. Откуда-то из недр подсознания всплыло: "Подавались ему обычные в трактирах блюда, как то: кислые щи, мозги с горошком, огурец соленый (я глотнул) и вечный слоеный сладкий пирожок..." -- "Отвлечься бы", -- подумал я и взял книгу с подоконника. Это был Алексей Толстой, "Хмурое утро". Я открыл наугад. "Махно, сломав сардиночный нож, вытащил из кармана перламутровый ножик с полусотней лезвий и им продолжал орудовать, открывая жестянки с ананасами (плохо дело, подумал я), французским паштетом, с омарами, от которых резко запахло по комнате". Я осторожно положил книгу и сел за стол на табурет. В комнате вдруг обнаружился вкусный резкий запах: должно быть, пахло омарами. Я стал размышлять, почему я до сих пор ни разу не попробовал омаров. Или, скажем, устриц. У Диккенса все едят устриц, орудуют складными ножами, отрезают толстые ломти хлеба, намазывают маслом... Я стал нервно разглаживать скатерть. На скатерти виднелись неотмытые пятна. На ней много и вкусно ели. Ели омаров и мозги с горошком. Ели маленькие бифштексы с соусом пикан. Большие и средние бифштексы тоже ели. Сыто отдувались, удовлетворенно цыкали зубом... Отдуваться мне было не с чего, и я принялся цыкать зубом. Наверное, я делал это громко и голодно, потому что старуха за стеной заскрипела кроватью, сердито забормотала, загремела чем-то и вдруг вошла ко мне в комнату. На ней была длинная серая рубаха, а в руках она несла тарелку, и в комнате сейчас же распространился настоящий, а не фантастический аромат еды. Старуха улыбалась. Она поставила тарелку прямо передо мной и сладко пробасила: -- Откушай-ко, батюшка, Александр Иванович. Откушай, чем бог послал, со мной переслал... -- Что вы, что вы, Наина Киевна, -- забормотал я, -- зачем же было так беспокоить себя... Но в руке у меня уже откуда-то оказалась вилка с костяной ручкой, и я стал есть, а бабка стояла рядом, кивала и приговаривала: -- Кушай, батюшка, кушай на здоровьице... Я съел все. Это была горячая картошка с топленым маслом. -- Наина Киевна, -- сказал я истово, -- вы меня спасли от голодной смерти. -- Поел? -- сказала Наина Киевна как-то неприветливо. -- Великолепно поел. Огромное вам спасибо! Вы себе представить не можете... -- Чего уж тут не представить, -- перебила она уже совершенно раздраженно. -- Поел, говорю? Ну и давай сюда тарелку... Тарелку, говорю, давай! -- По... пожалуйста, -- проговорил я. -- "Пожалуйста, пожалуйста"... Корми тут вас за пожалуйста... -- Я могу заплатить, -- сказал я, начиная сердиться. -- "Заплатить, заплатить"... -- Она пошла к двери. -- А ежели за это и не платят вовсе? И нечего врать было... -- То есть как это -- врать? -- А так вот и врать! Сам говорил, что цыкать не будешь...-- Она замолчала и скрылась за дверью. "Что это она? -- подумал я. Странная какая-то бабка... Может быть, она вешалку заметила?" Было слышно, как она скрипит пружинами, ворочаясь на кровати и недовольно ворча. Потом она запела негромко на какой-то варварский мотив: "Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши..." Из окна потянуло ночным холодом. Я поежился, поднялся, чтобы вернуться на диван, и тут меня осенило: дверь я перед сном запирал. В растерянности я подошел к двери и протянул руку, чтобы проверить щеколду, но едва пальцы мои коснулись холодного железа, как все поплыло у меня перед глазами. Оказалось, что я лежу на диване, уткнувшись носом в подушку, и пальцами ощупываю холодное бревно стены. Некоторое время я лежал, обмирая, пока не осознал, что где-то рядом храпит старуха и в комнате разговаривают. Кто-то наставительно вещал вполголоса: -- Слон есть самое большое животное из всех живущих на земле. У него на рыле есть большой кусок мяса, который называется хоботом потому, что он пуст и протянут, как труба. Он его вытягивает и сгибает всякими образами и употребляет его вместо руки... Холодея от любопытства, я осторожно повернулся на правый бок. В комнате было по-прежнему пусто. Голос продолжал еще более наставительно: -- Вино, употребляемое умеренно, весьма хорошо для желудка; но когда пить его слишком много, то производит пары, унижающие человека до степени несмысленных скотов. Вы иногда видели пьяниц и помните еще то справедливое отвращение, которое вы к ним возымели... Я рывком поднялся и спустил ноги с дивана. Голос умолк. Мне показалось, что говорили откуда-то из-за стены. В комнате все было по-прежнему, даже вешалка, к моему удивлению, висела на месте. И к моему удивлению, мне опять очень хотелось есть. -- Тинктура экс витро антимонии, -- провозгласил вдруг голос. Я вздрогнул. -- Магифтериум антимон ангелий салаэ. Бафилии олеум витри антимонии алекситериум антимониалэ! -- Послышалось явственное хихиканье. -- Вот ведь бред какой! -- сказал голос и продолжал с завыванием: -- Вскоре очи сии, еще не отверзаемые, не узрят более солнца, но не попусти закрыться оным без благоутробного извещения о моем прощении и блаженстве... Сие есть "Дух или Нравственные Мысли Славного Юнга, извлеченные из нощных его размышлений". Продается в Санкт-Петербурге и в Риге в книжных лавках Свешникова по два рубля в папке. -- Кто-то всхлипнул. -- Тоже бредятина, -- сказал голос и произнес с выражением: Чины, краса, богатства, Сей жизни все приятства, Летят, слабеют, исчезают, О тлен, и щастье ложно! Заразы сердце угрызают, А славы удержать не можно... Теперь я понял, где говорили. Голос раздавался в углу, где висело туманное зеркало. -- А теперь, -- сказал голос, -- следующее. "Все -- единое Я, это Я -- мировое Я. Единение с неведением, происходящее от затмения света, Я исчезает с развитием духовности". -- А эта бредятина откуда? -- спросил я. Я не ждал ответа. Я был уверен, что сплю. -- Изречения из "Упанишад", -- ответил с готовностью голос. -- А что такое "Упанишады"? -- Я уже не был уверен, что сплю. -- Не знаю, -- сказал голос. Я встал и подошел к зеркалу. Я не увидел своего отражения. В мутном стекле отражалась занавеска, угол печи и вообще много вещей. Но меня в нем не было. -- В чем дело? -- спросил голос. -- Есть вопросы? -- Кто это говорит? -- спросил я, заглядывая за зеркало. За зеркалом было много пыли и дохлых пауков. Тогда я указательным пальцем нажал на левый глаз. Это было старинное правило распознавания галлюцинаций, которое я вычитал в увлекательной книге В. В. Битнера "Верить или не верить?". Достаточно надавить пальцем на глазное яблоко, и все реальные предметы -- в отличие от галлюцинаций -- раздвоятся. Зеркало раздвоилось, и в нем появилось мое отражение -- заспанная, встревоженная физиономия. По ногам дуло. Поджимая пальцы, я подошел к окну и выглянул. За окном никого не было, не было даже дуба. Я протер глаза и снова посмотрел. Я отчетливо видел прямо перед собой замшелый колодезный сруб с воротом, ворота и свою машину у ворот. "Все-таки сплю",-- успокоенно подумал я. Взгляд мой упал на подоконник, на растрепанную книгу. В прошлом сне это был третий том "Хождения по мукам", теперь на обложке я прочитал: "П. И. Карпов. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники". Постукивая зубами от озноба, я перелистал книжку и просмотрел цветные вклейки. Потом я прочитал "Стих N 2": В кругу облаков высоко Чернокрылый воробей Трепеща и одиноко Парит быстро над землей. Он летит ночной порой, Лунным светом освещенный, Сторінка 2 Перейти на сторінку: |
|
|
Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом. |
