Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Понедельник начинается в субботу

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 10

Я почесал за ухом.

-- Сатурн... Что ты мне про Сатурн... А вектор магистатум какой?

-- Ну, брат, -- сказал Ойра-Ойра, -- это ты сам должен...

Я почесал за другим ухом, прикинул в уме вектор и произвел, запинаясь, акустическое воздействие (произнес заклинание). Ойра-Ойра зажал нос. Я выдрал из брови два волоска (ужасно больно и глупо) и поляризовал вектор. Запах опять усилился.

-- Плохо, -- с упреком сказал Ойра-Ойра. -- Что ты делаешь, ученик чародея? Ты что, не видишь, что форточка открыта?

-- А, -- сказал я, -- верно. -- Я учел дивергенцию и ротор, попытался решить уравнение Стокса в уме, запутался, вырвал, дыша через рот, еще два волоска, принюхался, пробормотал заклинание Ауэрса и совсем собрался было вырвать еще волосок, но тут обнаружилось, что приемная проветрилась естественным путем, и Роман посоветовал мне экономить брови и закрыть форточку.

-- Посредственно, -- сказал он. -- Займемся материализацией.

Некоторое время мы занимались материализацией. Я творил груши, а Роман требовал, чтобы я их ел. Я отказывался есть, и тогда он заставлял меня творить снова. "Будешь работать, пока не получится что-нибудь съедобное, -- говорил он. -- А это отдашь Модесту. Он у нас Камноедов". В конце концов я сотворил настоящую грушу -- большую, желтую, мягкую, как масло, и горькую, как хина. Я ее съел, и Роман разрешил мне отдохнуть.

Тут принес ключи бакалавр черной магии Магнус Федорович Редькин, толстый, как всегда озабоченный и разобиженный. Бакалавра он получил триста лет назад за изобретение портков-невидимок. С тех пор он эти портки все совершенствовал и совершенствовал. Портки-невидимки превратились у него сначала в кюлоты-невидимки, потом в штаны-невидимки, и, наконец, совсем недавно о них стали говорить как о брюках-невидимках. И никак он не мог их отладить. На последнем заседании семинара по черной магии, когда он делал очередной доклад "О некоторых новых свойствах брюк-невидимок Редькина", его опять постигла неудача. Во время демонстрации модернизированной модели что-то там заело, и брюки, вместо того чтобы сделать невидимым изобретателя, вдруг со звонким щелчком сделались невидимыми сами. Очень неловко получилось. Однако Магнус Федорович главным образом работал над диссертацией, тема которой звучала так: "Материализация и линейная натурализация Белого Тезиса, как аргумента достаточно произвольной функции Е не вполне представимого человеческого счастья".

Тут он достиг значительных и важных результатов, из коих следовало, что человечество буквально купалось бы в не вполне представимом счастье, если бы только удалось найти сам Белый Тезис, а главное -- понять, что это такое и где его искать.

Упоминание о Белом Тезисе встречалось только в дневниках Бен Бецалеля. Бен Бецалель якобы выделил Белый Тезис как побочный продукт какой-то алхимической реакции и, не имея времени заниматься такой мелочью, вмонтировал его в качестве подсобного элемента в какой-то свой прибор. В одном из последних мемуаров, написанных уже в темнице, Бен Бецалель сообщал: "И можете вы себе представить? Тот Белый Тезис не оправдал-таки моих надежд, не оправдал. И когда я сообразил, какая от него могла быть польза -- я говорю о счастье для всех людей, сколько их есть, -- я уже забыл, куда же я его вмонтировал". За институтом числилось семь приборов, принадлежавших Бен Бецалелю. Шесть из них Редькин разобрал до винтика и ничего особенного в них не нашел. Седьмым прибором был диван-транслятор. Но на диван наложил руку Витька Корнеев, и в простую душу Редькина закрались самый черные подозрения. Он стал следить за Витькой. Витька немедленно озверел. Они поссорились и стали заклятыми врагами и оставались ими по сей день. Ко мне, как к представителю точных наук, Магнус Федорович относился благожелательно, хотя и осуждал мою дружбу с "этим плагиатором". В общем-то Редькин был неплохим человеком, очень трудолюбивым, очень упорным, начисто лишенным корыстолюбия. Он проделал громадную работу, собравши гигантскую коллекцию разнообразнейших определений счастья. Там были простейшие негативные определения ("Не в деньгах счастье"), простейшие позитивные определения ("Высшее удовлетворение, полное довольство, успех, удача"), определения казуистические ("Счастье есть отсутствие несчастья") и парадоксальные ("Счастливее всех шуты, дураки, сущеглупые и нерадивые, ибо укоров совести они не знают, призраков и прочей нежити не страшатся, боязнью грядущих бедствий не терзаются, надеждой будущих благ не обольщаются").

Магнус Федорович положил на стол коробочку с ключом и, недоверчиво глядя на нас исподлобья, сказал:

-- Я еще одно определение нашел.

-- Какое? -- спросил я.

-- Что-то вроде стихов. Только там нет рифмы. Хотите?

-- Конечно, хотим, -- сказал Роман.

Магнус Федорович вынул записную книжку и, запинаясь, прочел:

Вы спрашиваете:

Что считаю

Я наивысшим счастьем на земле?

Две вещи:

Менять вот так же состоянье духа,

Как пенни выменял бы я на шиллинг,

И

Юной девушки

Услышать пенье

Вне моего пути, но вслед за тем,

Как у меня дорогу разузнала.

-- Ничего не понял, -- сказал Роман. -- Дайте я прочту глазами.

Редькин отдал ему записную книжку и пояснил:

-- Это Кристофер Лог. С английского.

-- Отличные стихи, -- сказал Роман.

Магнус Федорович вздохнул.

-- Одни одно говорят, другие -- другое.

-- Тяжело, -- сказал я сочувственно.

-- Правда ведь? Ну как тут все увяжешь? Девушки услышать пенье... И ведь не всякое пенье какое-нибудь, а чтобы девушка была юная, находилась вне его пути, да еще только после того, как у него про дорогу спросит... Разве же так можно? Разве такие вещи алгоритмизируются?

-- Вряд ли, -- сказал я. -- Я бы не взялся.

-- Вот видите! -- подхватил Магнус Федорович. -- А вы у нас заведующий вычислительным центром! Кому же тогда?

-- А может, его вообще нет? -- сказал Роман голосом кинопровокатора.

-- Чего?

-- Счастья.

Магнус Федорович сразу обиделся.

-- Как же его нет? -- с достоинством сказал он, -- когда я сам его неоднократно испытывал?

-- Выменяв пенни на шиллинг? -- спросил Роман.

Магнус Федорович обиделся еще больше и вырвал у него записную книжку.

-- Вы еще молодой... -- начал он.

Но тут раздался грохот, треск, сверкнуло пламя и запахло серой. Посередине приемной возник Мерлин. Магнус Федорович, шарахнувшийся от неожиданности к окну, сказал: "Тьфу на вас!" -- и выбежал вон.

-- Gооd Gоd! -- сказал Ойра-Ойра, протирая запорошенные глаза. -- Сапst thou поt соме in ву usual way аs dесепt реорlе dо? Sir...* -- добавил он. ------------------------------------------------------------------------

* Ужель обычный путь тебе заказан, путь достойного человека? Сэр... (англ.). ------------------------------------------------------------------------

-- Веg your pardon*, -- сказал Мерлин самодовольно и с удовлетворением посмотрел на меня. Наверное, я был бледен, потому что очень испугался самовозгорания. ------------------------------------------------------------------------

* Прошу прощения (англ.). ------------------------------------------------------------------------

Мерлин поправил на себе побитую молью мантию, швырнул на стол связку ключей и произнес:

-- Вы заметили, сэры, какие стоят погоды?

-- Предсказанные, -- сказал Роман.

-- Именно, сэр Ойра-Ойра! Именно предсказанные!

-- Полезная вещь -- радио, -- сказал Роман.

-- Я радио не слушаю, -- сказал Мерлин. -- У меня свои методы.

Он потряс подолом мантии и поднялся на метр от пола.

-- Люстра, -- сказал я, -- осторожнее.

Мерлин посмотрел на люстру и ни с того ни с сего начал:

-- Не могу не вспомнить, дорогие сэры, как в прошлом году мы с сэром председателем райсовета товарищем Переяславльским...

Ойра-Ойра душераздирающе зевнул, мне тоже стало тоскливо. Мерлин был бы, вероятно, еще хуже, чем Выбегалло, если бы не был так архаичен и самонадеян. По чьей-то рассеянности ему удалось продвинуться в заведующие отделом Предсказаний и Пророчеств, потому что во всех анкетах он писал о своей непримиримой борьбе против империализма янки еще в раннем средневековье, прилагая к анкетам нотариально заверенные машинописные копии соответствующих страниц из Марка Твена.

Впоследствии он был вновь переведен на свое место заведующего бюро погоды и теперь, как и тысячу лет назад, занимался предсказаниями атмосферных явлений -- и с помощью магических средств, и на основании поведения тарантулов, усиления ревматических болей и стремления Соловецких свиней залечь в грязь или выйти из оной. Впрочем, основным поставщиком его прогнозов был самый вульгарный радиоперехват, осуществляющийся детекторным приемником, по слухам, похищенным еще в двадцатые годы с Соловецкой выставки юных техников. Он был в большой дружбе с Наиной Киевной Горыныч и вместе с нею занимался коллекционированием и распространением слухов о появлении в лесах гигантской волосатой женщины и о пленении одной студентки снежным человеком с Эльбруса. Говорили также, что время от времени он принимает участие в ночных бдениях на Лысой горе с Ха Эм Вием, Хомой Брутом и другими хулиганами.

Мы с Романом молчали и ждали, когда он исчезнет. Но он, упаковавшись в мантию, удобно расположился под люстрой и затянул длинный, всем давно уже осточертевший рассказ о том, как он, Мерлин, и председатель Соловецкого райсовета товарищ Переяславльский совершали инспекторский вояж по району. Вся эта история была чистейшим враньем, бездарным и конъюнктурным переложением Марка Твена. О себе он говорил в третьем лице, а председателя иногда, сбиваясь, называл королем Артуром.

-- Итак, председатель райсовета и Мерлин отправились в путь и приехали к пасечнику Герою Труда сэру Отшельниченко, который был добрым рыцарем и знатным медосборцем. И сэр Отшельниченко доложил о своих трудовых успехах и полечил сэра Артура от радикулита пчелиным ядом. И сэр председатель прожил там три дня, и радикулит его успокоился, и они двинулись в путь, и в пути сэр Ар... Председатель сказал: "У меня нет меча". -- "Не беда, -- сказал ему Мерлин, -- я добуду тебе меч". И они доехали до большого озера, и видит Артур: из озера поднялась рука, мозолистая и своя...

Тут раздался телефонный звонок, и я с радостью схватил трубку.

-- Алло, -- сказал я. -- Алло, вас слушают.

В трубке что-то бормотали, и гнусаво тянул Мерлин: "И возле Лежнева они встретили сэра Пеллинора, однако Мерлин сделал так, что Пеллинор не заметил председателя..."

-- Сэр гражданин Мерлин, -- сказал я. -- Нельзя ли чуть потише? Я ничего не слышу.

Мерлин замолчал с видом человека, готового продолжать в любой момент.

-- Алло, -- снова сказал я в трубку.

-- Кто у аппарата?

-- А вам кого нужно? -- сказал я по старой привычке.

-- Вы мне это прекратите. Вы не в балагане, Привалов.

-- Виноват, Модест Матвеевич. Дежурный Привалов слушает.

-- Вот так. Докладывайте.

-- Что докладывать?

-- Слушайте, Привалов. Вы опять ведете себя, как не знаю кто. С кем вы там разговаривали? Почему на посту посторонние? Почему в институте после окончания рабочего дня находятся люди?

-- Это Мерлин, -- сказал я.

-- Гоните его в шею!

-- С удовольствием, -- сказал я. (Мерлин, несомненно подслушивавший, покрылся пятнами, сказал: "Гр-рубиян!" -- и растаял в воздухе.)

-- С удовльствием или без удовольствия -- это меня не касается. А вот тут поступил сигнал, что вверенные вам ключи вы сваливаете кучей на столе, вместо того чтобы запирать их в ящик.

"Выбегалло донес", подумал я.

-- Вы почему молчите?

-- Будет исполнено.

-- В таком вот аксепте, -- сказал Модест Матвеевич. -- Бдительность должна быть на высоте. Доступно?

-- Доступно. Модест Матвеевич сказал: "У меня все", -- и дал отбой.

-- Ну ладно, -- сказал Ойра-Ойра, застегивая зеленое пальто. -- Пойду вскрывать консервы и откупоривать бутылки. Будь здоров, Саша, я еще забегу попозже.

Глава вторая

Я шел, спускаясь в темные коридоры,

и потом опять поднимаясь

наверх. Я был один; я кричал, мне

не отвечали; я был один в этом

обширном, запутанном, как лабиринт, доме.

Ги де Мопассан

Свалив ключи в карман пиджака, я отправился в первый обход по парадной лестнице, которой на моей памяти пользовались всего один раз, когда институт посетило августейшее лицо из Африки, я спустился в необозримый вестибюль, украшенный многовековыми наслоениями архитектурных излишеств, и заглянул в окошечко швейцарской. Там в фосфоресцирующем тумане маячили два макродемона Максвелла. Демоны играли в самую стохастическую из игр -- в орлянку. Они занимались этим все свободное время, огромные, вялые, неописуемо нелепые, более всего похожие на колонии вируса полиомиелита под электронным микроскопом, одетые в поношенные ливреи. Как и полагается демонам Максвелла, всю жизнь они занимались открыванием и закрыванием дверей. Это были опытные, хорошо выдрессированные экземпляры, но один из них, тот, что ведал выходом, достиг уже пенсионного возраста, сравнимого с возрастом Галактики, и время от времени впадал в детство и начинал барахлить. Тогда кто-нибудь из отдела Технического Обслуживания надевал скафандр, забирался в швейцарскую, наполненную сжатым аргоном, и приводил старика в чувство.

Следуя инструкции, я заговорил обоих, то есть перекрыл каналы информации и замкнул на себя вводно-выводные устройства. Демоны не отреагировали, им было не до того. Один выигрывал, а другой соответственно проигрывал, и это их беспокоило, потому что нарушалось статистическое равновесие. Я закрыл окошечко щитом и обошел вестибюль. В вестибюле было сыро, сумрачно и гулко. Здание института было вообще довольно древнее, но строиться оно начало, по-видимому, с вестибюля. В заплесневелых углах белесо мерцали кости прикованных скелетов, где-то мерно капала вода, в нишах между колоннами в неестественных позах торчали статуи в ржавых латах, справа от входа у стены громоздились обломки древних идолов, наверху этой кучи торчали гипсовые ноги в сапогах. С почерневших портретов под потолком строго взирали маститые старцы, в их лицах усматривались знакомые черты Федора Симеоновича, товарища Жиана Жиакомо и других мастеров. Весь этот архаический хлам надлежало давным-давно выбросить, прорубить в стенах окна и установить трубки дневного света, но все было заприходовано, заинвентаризовано и лично Модестом Матвеевичем к разбазариванию запрещено.

На капителях колонн и в лабиринтах исполинской люстры, свисающей с почерневшего потолка, шуршали нетопыри и летучие собаки. С ними Модест Матвеевич боролся. Он поливал их скипидаром и креозотом, опылял дустом, опрыскивал гексахлораном, они гибли тысячами, но возрождались десятками тысяч. Они мутировали, среди них появлялись поющие и разговаривающие штаммы, потомки наиболее древних родов питались теперь исключительно пиретрумом, смешанным с хлорофосом, а институтский киномеханик Саня Дрозд клялся, что своими глазами видел здесь однажды нетопыря, как две капли воды похожего на товарища завкадрами.

Сторінка 10

Назад Далі

1....8 9...11 12...25

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.