Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Пикник на обочине

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 5

- Знаю, - говорит он. - Шутки шутками, а за такое можно и схлопотать. Считай, что я тебе должен две плюхи...

- Кому две плюхи? - встрепенулся Гуталин. - Который здесь?

Схватили мы его за руки, еле усадили. Дик ему сигарету в зубы вставил и зажигалку поднес. Успокоили. А народу тем временем все прибавляется. Стойку уже облепили, многие столики заняты. Эрнест своих девок кликнул, бегают они, разносят кому что: кому пива, кому коктейлей, кому чистого. Я смотрю, последнее время в городе много незнакомых появилось, все больше какие-то молокососы в пестрых шарфах до полу. Я сказал об этом Дику. Дик кивнул.

- А как же, - говорит. - Начинается большое строительство. Институт три новых здания закладывает, а кроме того, Зону собираются стеной огородить от кладбища до старого ранчо. Хорошие времена для сталкеров кончаются...

- А когда они у сталкеров были? - говорю. А сам думаю: "Вот тебе и на, что еще за новости? Значит, теперь не подработаешь. Ну что ж, может, это и к лучшему, соблазна меньше. Буду ходить в Зону днем, как порядочный, - деньги, конечно, не те, но зато куда безопаснее: "галоша", спецкостюм, то-се, и на патрулей наплевать... Прожить можно и на зарплату, а выпивать буду на премиальные". И такая меня тоска взяла! Опять каждый грош считать: это можно себе позволить, это нельзя себе позволить, Гуте на любую тряпку копи, в бар не ходи, ходи в кино... И серо все, серо. Каждый день серо, и каждый вечер, и каждую ночь.

Сижу я так, думаю, а Дик над ухом гудит:

- Вчера в гостинице зашел я в бар принять ночной колпачок, сидят какие-то новые. Сразу они мне не понравились. Подсаживается один ко мне и заводит разговор издалека, дает понять, что он меня знает, знает, кто я, где работаю, и намекает, что готов хорошо оплачивать разнообразные услуги...

- Шпик, - говорю я. Не очень мне интересно было это, шпиков я здесь навидался и разговоров насчет услуг наслышался.

- Нет, милый мой, не шпик. Ты послушай. Я немножко с ним побеседовал, осторожно, конечно, дурачка такого состроил. Его интересуют кое-какие предметы в Зоне, и при этом предметы серьезные. Аккумуляторы, "зуда", "черные брызги" и прочая бижутерия ему не нужна. А на то, что ему нужно, он только намекал.

- Так что же ему нужно? - спрашиваю я.

- "Ведьмин студень", как я понял, - говорит Дик и странно как-то на меня смотрит.

- Ах, "ведьмин студень" ему нужен! - говорю я. - А "смерть-лампа" ему, случайно, не нужна?

- Я его тоже так спросил.

- Ну?

- Представь себе, нужна.

- Да? - говорю я. - Ну так пусть сам и добывает все это. Это же раз плюнуть! "Ведьмина студня" вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай. Похороны за свой счет.

Дик молчит, смотрит на меня исподлобья и даже не улыбается. Что за черт, нанять он меня хочет, что ли? И тут до меня дошло.

- Подожди, - говорю. - Кто же это такой был? "Студень" запрещено даже в институте изучать...

- Правильно, - говорит Дик неторопливо, а сам все на меня смотрит. - Исследования, представляющие потенциальную опасность для человечества. Понял теперь, кто это?

Ничего я не понимал.

- Пришельцы, что ли? - говорю.

Он расхохотался, похлопал меня по руке и говорит:

- Давай-ка лучше выпьем, простая ты душа!

- Давай, - говорю, но злюсь. Тоже мне нашли себе простую душу, сукины дети! - Эй, - говорю, - Гуталин! Хватит спать, давай выпьем.

Нет, спит Гуталин. Положил свою черную ряшку на черный столик и спит, руки до полу свесил. Выпили мы с Диком без Гуталина.

- Ну ладно, - говорю. - Простая я там душа или сложная, а про этого типа я бы тут же донес куда следует. Уж на что я не люблю полицию, а сам бы пошел и донес.

- Угу, - говорит Дик. - А тебя бы в полиции спросили: а почему, собственно, оный тип именно к вам обратился? А?

Я помотал головой:

- Все равно. Ты, толстый боров, в городе третий год, а в Зоне ни разу не был, "ведьмин студень" только в кино видел, а посмотрел бы ты его в натуре, да что он с человеком делает, ты бы тут же и обгадился. Это, милок, страшная штука, ее из Зоны выносить нельзя... Сам знаешь, сталкеры - люди грубые, им только капусту подавай, да побольше, но на такое даже покойный Слизняк не пошел бы. Стервятник Барбридж на такое не пойдет... Я даже представить себе боюсь, кому и для чего "ведьмин студень" может понадобиться...

- Что ж, - говорит Дик. - Все это правильно. Только мне, понимаешь, не хочется, чтобы в одно прекрасное утро нашли меня в постельке покончившего жизнь самоубийством. Я не сталкер, однако человек тоже грубый и деловой, и жить, понимаешь, люблю. Давно живу, привык уже...

Тут Эрнест вдруг заорал из-за стойки:

- Господин Нунан! Вас к телефону!

- Вот дьявол, - говорит Дик злобно. - Опять, наверное, рекламация. Везде найдут. Извини, - говорит, - Рэд.

Встает он и уходит к телефону. А я остаюсь с Гуталином и с бутылкой, и поскольку от Гуталина проку никакого нет, то принимаюсь я за бутылку вплотную. Черт бы побрал эту Зону, нигде от нее спасения нет. Куда ни пойдешь, с кем ни заговоришь - Зона, Зона, Зона... Хорошо, конечно, Кириллу рассуждать, что из Зоны проистечет вечный мир и благорастворение воздухов. Кирилл хороший парень, никто его дураком не назовет, наоборот, умница, но ведь он же о жизни ни черта не знает. Он же представить себе не может, сколько всякой сволочи крутится вокруг Зоны. Вот теперь, пожалуйста: "ведьмин студень" кому-то понадобился. Нет, Гуталин хоть и пропойца, хоть и психованный он на религиозной почве, но иногда подумаешь-подумаешь, да и скажешь: может, действительно оставить дьяволово дьяволу? Не тронь дерьмо...

Тут усаживается на место Дика какой-то сопляк в пестром шарфе.

- Господин Шухарт? - спрашивает.

- Ну? - говорю.

- Меня зовут Креон, - говорит. - Я с Мальты.

- Ну, - говорю. - И как там у вас на Мальте?

- У нас на Мальте неплохо, но я не об этом. Меня к вам направил Эрнест.

Так, думаю. Сволочь все-таки этот Эрнест. Ни жалости в нем нет, ничего. Вот сидит парнишка смугленький, чистенький, красавчик, не брился поди еще ни разу и девку еще ни разу не целовал, а Эрнесту все равно, ему бы только побольше народу в Зону загнать, один из трех с хабаром вернется - уже капуста...

- Ну и как поживает старина Эрнест? - спрашиваю.

Он оглянулся на стойку и говорит:

- По-моему, он неплохо поживает. Я бы с ним поменялся.

- А я бы нет, - говорю. - Выпить хочешь?

- Спасибо, я не пью.

- Ну закури, - говорю.

- Извините, но я и не курю тоже.

- Черт тебя подери! - говорю я ему. - Так зачем тебе тогда деньги?

Он покраснел, перестал улыбаться и негромко так говорит:

- Наверное, - говорит, - это только меня касается, господин Шухарт, правда ведь?

- Что правда, то правда, - говорю я и наливаю себе на четыре пальца. В голове, надо сказать, уже немного шумит и в теле этакая приятная расслабленность: совсем отпустила Зона. - Сейчас я пьян, - говорю. - Гуляю, как видишь. Ходил в Зону, вернулся живой и с деньгами. Это не часто бывает, чтобы живой, и уже совсем редко, чтобы с деньгами. Так что давай отложим серьезный разговор...

Тут он вскакивает, говорит "извините", и я вижу, что вернулся Дик. Стоит рядом со своим стулом, и по лицу его я понимаю: что-то случилось.

- Ну, - спрашиваю, - опять твои баллоны вакуум не держат?

- Да, - говорит он. - Опять...

Садится, наливает себе, подливает мне, и вижу я, что не в рекламации дело. На рекламации он, надо сказать, поплевывает, тот еще работничек!

- Давай, - говорит, - выпьем, Рэд. - И, не дожидаясь меня, опрокидывает залпом всю свою порцию и наливает новую. - Ты знаешь, - говорит он, - Кирилл Панов умер.

Сквозь хмель я его не сразу понял. Умер там кто-то и умер.

- Что ж, - говорю, - выпьем за упокой души...

Он глянул на меня круглыми глазами, и только тогда я почувствовал, словно все у меня внутри оборвалось. Помнится, я встал, уперся в столешницу и смотрю на него сверху вниз.

- Кирилл?!. - А у самого перед глазами серебряная паутина, и снова я слышу, как она потрескивает, разрываясь. И через это жуткое потрескивание голос Дика доходит до меня как из другой комнаты:

- Разрыв сердца. В душевой его нашли, голого. Никто ничего не понимает. Про тебя спрашивали, я сказал, что ты в полном порядке...

- А чего тут не понимать? - говорю. - Зона...

- Ты сядь, - говорит мне Дик. - Сядь и выпей.

- Зона... - повторяю я и не могу остановиться. - Зона... Зона...

Ничего вокруг не вижу, кроме серебряной паутины. Весь бар запутался в паутине, люди двигаются, а паутина тихонько потрескивает, когда они ее задевают. А в центре Мальтиец стоит, лицо у него удивленное, детское, ничего не понимает.

- Малыш, - говорю я ему ласково. - Сколько тебе денег надо? Тысячи хватит? На! Бери, бери! - сую я ему деньги и уже кричу: - Иди к Эрнесту и скажи ему, что он сволочь и подонок, не бойся, скажи! Он же трус!.. Скажи и сейчас же иди на станцию, купи себе билет и прямиком на свою Мальту! Нигде не задерживайся!..

Не помню, что я там еще кричал. Помню, оказался я перед стойкой, Эрнест поставил передо мной бокал освежающего и спрашивает:

- Ты сегодня вроде при деньгах?

- Да, - говорю, - при деньгах...

- Может, должок отдашь? Мне завтра налог платить.

И тут я вижу: в кулаке у меня пачка денег. Смотрю я на эту капусту зеленую и бормочу:

- Надо же, не взял, значит, Креон Мальтийский... Гордый, значит... Ну, все остальное судьба.

- Что это с тобой? - спрашивает друг Эрни. - Перебрал малость?

- Нет, - говорю. - Я, - говорю, - в полном порядке. Хоть сейчас в душ.

- Шел бы ты домой, - говорит друг Эрни. - Перебрал ты малость.

- Кирилл умер, - говорю я ему.

- Это который Кирилл? Шелудивый, что ли?

- Сам ты шелудивый, сволочь, - говорю я ему. - Из тысячи таких, как ты, одного Кирилла не сделать. Паскуда ты, - говорю. - Торгаш вонючий. Смертью ведь торгуешь, морда. Купил нас всех за зелененькие... Хочешь, сейчас всю твою лавочку разнесу?

И только я замахнулся как следует, вдруг меня хватают и тащат куда-то. А я уже ничего не соображаю и соображать не хочу. Ору чего-то, отбиваюсь, ногами кого-то бью, потом опомнился, сижу в туалетной, весь мокрый, морда разбита. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, и тик мне какой-то щеку сводит, никогда этого раньше не было. А из зала шум, трещит что-то, посуда бьется, девки визжат, и слышу: Гуталин ревет, что твои гризли: "Покайтесь, паразиты! Где Рыжий? Куда Рыжего дели, чертово семя?.." И полицейская сирена завывает.

Как она завыла, тут у меня в мозгу все словно хрустальное сделалось. Все помню, все знаю, все понимаю. И в душе уже больше ничего нет, одна ледяная злоба. Так, думаю, я тебе сейчас устрою вечерочек! Я тебе покажу, что такое сталкер, торгаш вонючий! Вытащил я из часового карманчика "зуду", новенькую, ни разу не пользованную, пару раз сжал ее между пальцами для разгона, дверь в зал приоткрыл и бросил ее тихонько в плевательницу. А сам окошко в сортире распахнул и на улицу. Очень мне, конечно, хотелось посмотреть, как все это получится, но надо было убираться поскорее. Я эту "зуду" переношу плохо, у меня от нее кровь из носа идет.

Перебежал я через двор и слышу: заработала моя "зуда" на всю катушку. Сначала завыли и залаяли собаки по всему кварталу: они первыми "зуду" чуют. Потом завопил кто-то в кабаке, так что у меня даже уши заложило на расстоянии. Я так и представил себе, как там народишко заметался, - кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда деваться... Страшная штука "зуда". Теперь у Эрнеста не скоро полный кабак наберется. Он, конечно, догадается про меня, да только мне наплевать... Все. Нет больше сталкера Рэда. Хватит с меня этого. Хватит мне самому на смерть ходить и других дураков этому делу обучать. Ошибся ты, Кирилл, дружок мой милый. Прости, да только, выходит, не ты прав, а Гуталин прав. Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра.

Перелез я через забор и побрел потихоньку домой. Губы кусаю, плакать хочется, а не могу. Впереди пустота, ничего нет. Тоска, будни. "Кирилл, дружок мой единственный, как же это мы с тобой? Как же я теперь без тебя? Перспективы мне рисовал, про новый мир, про измененный мир... а теперь что? Заплачет по тебе кто-то в далекой России, а я вот и заплакать не могу. И ведь я во всем виноват, паразит, не кто-нибудь, а я! Как я, скотина, смел его в гараж вести, когда у него глаза к темноте не привыкли? Всю жизнь волком жил, всю жизнь об одном себе думал... И вот в кои-то веки вздумал облагодетельствовать, подарочек поднести. На кой черт я вообще ему про эту "пустышку" сказал?" И как вспомнил я об этом, взяло меня за глотку, хоть и вправду волком вой. Я, наверное, и завыл, люди от меня что-то шарахаться стали, а потом вдруг словно бы полегчало: смотрю, Гута идет.

Идет она мне навстречу, моя красавица, девочка моя, идет, ножками своими ладными переступает, юбочка над коленками колышется, из всех подворотен на нее глазеют, а она идет как по струночке, ни на кого не глядит, и почему-то я сразу понял, что это она меня ищет.

- Здравствуй, - говорю, - Гута. Куда это ты, - говорю, - направилась?

Она окинула меня взглядом, в момент все увидела, и морду у меня разбитую, и куртку мокрую, и кулаки в ссадинах, но ничего про это не сказала, а говорит только:

- Здравствуй, Рэд. А я как раз тебя ищу.

- Знаю, - говорю. - Пойдем ко мне.

Она молчит, отвернулась и в сторону смотрит. Ах, как у нее головка-то посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже своему хозяину. Потом она говорит:

- Не знаю, Рэд. Может, ты со мной больше встречаться не захочешь.

У меня сердце сразу сжалось: что еще? Но я спокойно ей так говорю:

- Что-то я тебя не понимаю, Гута. Ты меня извини, я сегодня маленько того, может, поэтому плохо соображаю... Почему это я вдруг с тобой не захочу встречаться?

Беру я ее под руку, и идем мы не спеша к моему дому, и все, кто только что на нее глазел, теперь торопливо рыла прячут. Я на этой улице всю жизнь живу, Рэда Рыжего здесь все прекрасно знают. А кто не знает, тот у меня быстро узнает, и он это чувствует.

- Мать велит аборт делать, - говорит вдруг Гута. - А я не хочу.

Я еще несколько шагов прошел, прежде чем понял, а Гута продолжает:

- Не хочу я никаких абортов, я ребенка хочу от тебя. А ты как угодно. Можешь на все четыре стороны, я тебя не держу.

Слушаю я ее, как она понемножку накаляется, сама себя заводит, слушаю и потихоньку балдею. Ничего толком сообразить не могу. В голове какая-то глупость вертится: одним человеком меньше - одним человеком больше.

- Она мне толкует, - говорит Гута, - ребенок, мол, от сталкера, чего тебе уродов плодить? Проходимец он, говорит, ни семьи у вас не будет, ничего. Сегодня он на воле, завтра - в тюрьме. А только мне все равно, я на все готова. Я и сама могу. Сама рожу, сама подниму, сама человеком сделаю. И без тебя обойдусь. Только ты ко мне больше не подходи, на порог не пущу...

- Гута, - говорю, - девочка моя! Да подожди ты... - А сам не могу, смех меня разбирает какой-то нервный, идиотский. - Ласточка моя, - говорю, - чего же ты меня гонишь, в самом деле?

Я хохочу как последний дурак, а она остановилась, уткнулась мне в грудь и ревет.

Сторінка 5

Назад Далі

1....3 4...6 7...16

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.