Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Обитаемый остров

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 7

- Не знаю.

- Чем занимались во время войны?

- Воевал.

- Где? Кем?

- На юго-западе. Сначала начальником полевого госпиталя, затем командиром пехотной роты.

- Ранения? Ордена?

- Все было.

- Почему решили заняться антигосударственной деятельностью?

- Потому что в истории мира не было более отвратительного государства, - сказал Кетшеф. - Потому что любил свою жену и своего ребенка. Потому что вы убили моих друзей и растлили мой народ. Потому что всегда ненавидел вас. Достаточно?

- Достаточно, - спокойно сказал бригадир. - Более, чем достаточно. Скажите нам лучше, сколько вам платят хонтийцы? Или вам платит Пандея?

Человек в белом халате засмеялся. Жуткий это был смех, так мог бы смеяться мертвец.

- Кончайте эту комедию, бригадир, - сказал он. - Зачем это вам?

- Вы - руководитель группы?

- Да. Был.

- Кого можете назвать из членов организации?

- Никого.

- Вы уверены? - спросил вдруг человек в штатском.

- Да.

- Видите ли, Кетшеф, - мягко сказал человек в штатском, - вы находитесь в крайне тяжелом положении. Мы знаем о вашей группе все. Мы даже знаем кое-что о связях вашей группы. Вы должны понять, что эта информация получена нами от какого-то лица, и теперь только о нас зависит, какое имя будет у этого лица - Кетшеф или какое-нибудь другое...

Кетшеф молчал, опустив голову.

- Вы! - каркнул ротмистр Чачу. - Вы, бывший боевой офицер! Вы понимаете, что вам предлагают? Не жизнь, массаракш! Честь!

Кетшеф опять засмеялся, закашлялся, но ничего не сказал. Максим чувствовал, что этот человек ничего не боится. Ни смерти, ни позора. Он уже все пережил. Он уже считает себя мертвым и опозоренным... Бригадир посмотрел на штатского. Тот покачал головой. Бригадир пожал плечами, поднялся и объявил, что Гэл Кетшеф, пятидесяти лет, женатый, зубной врач, приговаривается на основании закона об охране общественного здоровья к уничтожению. Срок исполнения приговора - сорок восемь часов. Приговор может быть заменен в случае согласия приговоренного дать показания.

Когда Кетшефа вывели, бригадир с неудовольствием сказал штатскому: "Не понимаю тебя. По-моему он разговаривал довольно охотно. Типичный болтун - по вашей же классификации. Не понимаю..." Штатский засмеялся: "Вот потому-то, дружище, ты командуешь бригадой, а я... а я - у себя". - "Все равно, - обиженно сказал бригадир. - Руководитель группы... склонен пофилософствовать... Не понимаю". - "Дружище, - сказал штатский. - Ты видел когда-нибудь философствующего покойника?" - "А, вздор..." - "А все-таки?" - "Может быть, ты видел?" - спросил бригадир. "Да, только что, - сказал штатский веско. - И заметь, не в первый раз... Я жив, он мертв, о чем нам говорить? Так, кажется, у Верблибена?.." Ротмистр Чачу вдруг поднялся, подошел вплотную к Максиму и прошипел ему в лицо снизу вверх: "Как стоишь, кандидат? Куда смотришь? Смир-рна! Глаза перед собой! Не бегать глазами!" Несколько секунд он, шумно дыша, разглядывал Максима - зрачки его бешено сужались и расширялись - потом вернулся на свое место и закурил.

- Так, - сказал адъютант. - Остались: Орди Тадер, Мемо Грамену и еще двое, которые отказались себя назвать.

- Вот с них и начнем, - предложил штатский. - Вызывайте.

- Номер семьдесят три-тринадцать, - сказал адъютант.

Номер семьдесят три-тринадцать вошел и сел на табурет. Он тоже был в наручниках, хотя одна рука у него была искусственная - сухой жилистый человек с болезненно-толстыми, распухшими от прокусов губами.

- Ваше имя? - спросил бригадир.

- Которое? - весело спросил однорукий. Максим даже вздрогнул: он был уверен, что однорукий будет молчать.

- У вас их много? Тогда назовите настоящее.

- Настоящее мое имя - номер семьдесят три-тринадцать.

- Та-ак... Что вы делали в квартире Кетшефа?

- Лежал в обмороке. К вашему сведению, я это очень хорошо умею. Хотите, покажу?

- Не трудитесь, - сказал человек в штатском. Он был очень зол. - Вам еще понадобится это умение.

Однорукий вдруг захохотал. Он смеялся громко, звонко, как молодой, и Максим с ужасом понял, что он смеется искренне. Люди за столом молча, словно окаменев, слушали этот смех.

- Массаракш! - сказал, наконец, однорукий, вытирая слезы плечом. - Ну и угроза!.. Впрочем, вы еще молодой человек... Все архивы после переворота сожгли, и вы даже не знаете, до чего вы все измельчали... Это была большая ошибка - уничтожать старые кадры: они бы научили вас относиться к своим обязанностям спокойно. Вы слишком эмоциональны. Вы слишком ненавидите. А вашу работу нужно делать по возможности сухо, казенно - за деньги. Это производит на подследственного огромное впечатление. Ужасно, когда тебя пытает не враг, а чиновник. Вот посмотрите на мою левую руку. Мне ее отпилили в доброй довоенной охранке, в три приема, и каждый акт сопровождался обширной перепиской... Палачи выполняли тяжелую, неблагодарную работу, им было скучно, они пилили мою руку и ругали нищенские оклады. И мне было страшно. Только очень большим усилием воли я удержался тогда от болтовни. А сейчас... Я же вижу, как вы меня ненавидите. Вы - меня, я - вас. Прекрасно!.. Но вы меня ненавидите меньше двадцати лет, а я вас - больше тридцати. Вы тогда еще пешком под стол ходили и мучили кошек, молодой человек...

- Ясно, - сказал штатский. - Старая ворона. Лучший друг рабочих. Я думал, вас уже всех перебили.

- И не надейтесь, - возразил однорукий. - Надо все-таки разбираться в мире, где вы живете... а то вы все воображаете, будто старую историю отменили и начали новую... Ужасное невежество, разговаривать с вами не о чем...

- По-моему, достаточно, - сказал бригадир, обращаясь к штатскому.

Тот быстро написал что-то на журнале и дал бригадиру прочесть. Бригадир очень удивился, побарабанил пальцами по подбородку и с сомнением поглядел на штатского. Штатский улыбался. Тогда бригадир пожал плечами, подумал и обратился к ротмистру:

- Свидетель Чачу, как вел себя обвиняемый при аресте?

- Валялся, откинув копыта, - мрачно ответил ротмистр.

- То-есть, сопротивления он не оказывал... Та-ак... - Бригадир еще немного подумал, поднялся и огласил приговор. - Обвиняемый номер семьдесят три-тринадцать приговаривается к смертной казни, срок исполнения приговора не определяется, впредь до исполнения приговора обвиняемый имеет пребывать в работах на воспитании.

На лице ротмистра Чачу проступило презрительное недоумение, а однорукий, когда его выводили, тихонько смеялся и тряс головой, как бы приговаривая: "Ну и ну!.."

Затем был введен номер семьдесят три-четырнадцать. Это был тот самый человек, который кричал, корчась на полу. Он был полон страха, но держался вызывающе. Прямо с порога он крикнул, что отвечать не будет и снисхождения не желает. Он действительно молчал и не ответил ни на один вопрос, даже не вопрос штатского: нет ли жалоб на дурное обращение? Кончилось тем, что бригадир посмотрел на штатского и вопросительно хмыкнул. Штатский кивнул и сказал: "Да, ко мне". Он казался очень довольным.

Потом бригадир перебрал оставшиеся бумаги и сказал: "Пойдемте, господа, поедим. Невозможно..." Суд удалился, а Максиму и Панди разрешили стоять вольно. Когда ротмистр тоже вышел, Панди сказал:

- Видал гадов? Хуже змей, ей-богу. Главное ведь что? Не боли у них голова, ну как бы ты узнал, что они выродки? Подумать страшно, что бы тогда было...

Максим промолчал. Говорить ему не хотелось. Картина мира, еще сутки назад казавшаяся такой логичной и отчетливой, сейчас размылась, потеряла очертания. Впрочем, Панди не нуждался в репликах. Снявши, чтобы не запачкать, перчатки, он извлек из кармана кулек с леденцами, угостил Максима и принялся рассказывать, как он не терпит этот пост. Во-первых, страшно было заразиться от выродков. Во-вторых, некоторые из них, вроде этого, однорукого, вели себя ну до того нагло, что сил нет как хотелось дать по шее. Один раз он вот так терпел-терпел, а потом и дал - чуть в кандидаты не разжаловали. Спасибо ротмистру, отстоял. Засадил только на двадцать суток и еще сорок суток без увольнения...

Максим сосал леденец. слушал в пол-уха и молчал. Ненависть, думал он. Те ненавидят этих, эти ненавидят тех. За что?.. Самое отвратительное государство... Почему? Откуда он это взял?.. Растлили народ... Как? Что это может значить?.. И этот штатский... Не может быть, чтобы он намекал на пытки. Это же было давно, в средние века... Впрочем... фашизм... Да, помнится, не только в средние. Может быть, это фашистское государство? Массаракш, что такое фашизм? Агрессия, расовая теория... Гилтер... нет, Гилмер... Да-да - теория расового превосходства, массовые уничтожения, геноцид, захват мира... ложь, возведенная в принцип политики, государственная ложь - это я хорошо помню, это меня больше всего поразило. Но по-моему, здесь этого нет. Гай - фашист? И Рада? Нет, здесь другое - последствия войны, явная жестокость нравов, как следствие тяжелого положения. Большинство стремится подавить оппозицию меньшинства. Смертная казнь, воспитательные работы... Для меня это отвратительно, но как же иначе?.. А в чем, собственно, оппозиция? Да, они ненавидят существующий строй. Но что они делают конкретно? Ни слова об этом не было сказано. Странно... Словно судьи заранее сговорились с обвиняемыми, и обвиняемые ничего не имеют против... А что же, очень даже похоже. Обвиняемые стремятся разрушить систему противобаллистической защиты, судьям об этом хорошо известно, и обвиняемые знают, что судьям об этом хорошо известно, все остаются при своих убеждениях, говорить не о чем, и остается только оформить сложившиеся отношения официально. Одного уничтожить, другого - на перевоспитание, третьего... третьего зачем-то берет к себе этот штатский... Теперь хорошо бы понять, какая существует связь между больной головой и пристрастием к оппозиции. Почему систему ПБЗ стремятся разрушить только выродки? И при этом даже не все выродки?

- Господин Панди, - сказал он. - А хонтийцы - они все выродки, вы не слыхали?

Панди глубоко задумался.

- Как тебе... понимаешь... - произнес, наконец, он. - Мы в основном насчет внутренних дел, насчет выродков, как городских, так и диких, которые на Юге. А что там в Хонти или, скажем, еще где - этому, наверно, армейцев обучают. Главное, что ты должен знать, - это что хонтийцы есть злейшие внешние враги нашего государства. До войны они нам подчинялись, а теперь злобно мстят... А выродки - внутренние враги. Вот и все. Понял?

- Более или менее, - сказал Максим, и Панди сейчас же затеял ему выговор: в Гвардии так не отвечают, в Гвардии отвечают "так точно" или "никак нет", а "более или менее" есть выражение штатское, это капраловой сестренке можешь так отвечать, а здесь служба, здесь так нельзя...

Вероятно он долго еще разглагольствовал бы, тема была благодарная, близкая его сердцу, и слушатель был внимательный, почтительный, но тут вернулись господа офицеры. Панди замолчал на полуслове, прошептал "смирно" и, совершив необходимые эволюции между столом и железной табуреткой, застыл. Максим тоже застыл.

Господа офицеры были в прекрасном настроении. Ротмистр Чачу громко и с пренебрежительным видом рассказывал, как в восемьдесят четвертом они лепили сырое тесто прямо на раскаленную броню и пальчики, бывало, облизывали. Бригадир и штатский возражали, что гвардейский дух - гвардейским духом, но гвардейская кухня должна быть на соответствующей высоте, и чем меньше консервов, тем лучше. Адъютант, полузакрыв глаза, вдруг принялся цитировать наизусть какую-то поваренную книгу, и все замолчали и довольно долго слушали его со странным умилением на лицах. Потом адъютант захлебнулся слюнкой и закашлялся, а бригадир, вздохнув, сказал:

- Да, господа... Но надо, однако, кончать.

Адъютант, все еще кашляя, раскрыл папку, покопался в бумагах и произнес сдавленным голосом:

- Орди Тадер.

И вошла женщина, такая же белая и почти прозрачная, как и вчера, словно она все еще была в обмороке, но когда Панди по обыкновению протянул руку, чтобы взять ее за локоть и усадить, она резко отстранилась как от гадины, и Максиму почудилось, что она сейчас ударит. Она не ударила, у нее были скованы руки, она только отчетливо произнесла: "Не тронь, холуй!", обошла Панди и села на табурет.

Бригадир задал ей обычные вопросы. Она не ответила. Штатский напомнил ей о ребенке, о муже, и ему она тоже не ответила. Она сидела, выпрямившись, Максим не видел ее лица, видел только напряженную худую шею под растрепанными светлыми волосами. Потом она вдруг сказала спокойным низким голосом:

- Вы, все, оболваненные болваны. Убийцы. Вы все умрете. Ты, бригадир, я тебя не знаю, я тебя вижу в первый и последний раз. Ты умрешь скверной смертью. Не от моей руки, к сожалению, но очень, очень скверной смертью. И ты, сволочь из охранки. Двоих таких как ты я прикончила сама. Я бы сейчас убила тебя, я бы до тебя добралась, если бы не эти холуи у меня за спиной... - Она перевела дыхание. - И ты, черномордый, пушечное мясо, палач, ты еще попадешься к нам в руки. Но ты умрешь просто. Гэл промахнулся, но я знаю людей, которые не промахнутся. Вы все здесь сдохнете еще задолго до того, как мы сшибем ваши проклятые башни, и это хорошо, я молю бога, чтобы вы не пережили своих башен, а то ведь вы поумнеете, и тем, кто будет после, будет жалко убивать вас.

Они не перебивали ее, они внимательно слушали. Можно было подумать, что они готовы слушать ее часами, а она вдруг поднялась и шагнула к столу, но Панди поймал ее за плечо и бросил обратно на табурет. Тогда она плюнула изо всех сил, но плевок не долетел до стола, и она вдруг обмякла и заплакала. Некоторое время они смотрели, как она плачет. Потом бригадир встал и приговорил ее к уничтожению в сорок восемь часов, и Панди взял ее за локоть и вышвырнул за дверь, а штатский сильно потер руки, улыбнулся и сказал бригадиру: "Это удача. Отличное прикрытие!" А бригадир ответил ему: "Благодари ротмистра". А ротмистр Чачу сказал только: "Языки!", и все замолчали.

Потом адъютант вызвал Мемо Грамену, и с этим совсем уж не церемонились. Это был человек, который стрелял в коридоре. С ним было все ясно: при аресте он оказал вооруженное сопротивление, и ему даже не задавали вопросов. Он сидел на табурете, грузный, сгорбленный, и пока бригадир зачитывал ему смертный приговор, он равнодушно глядел в потолок, нянча левой рукой правую, вывихнутые пальцы которой были обмотаны тряпкой. Максиму почудилось в нем какое-то противоестественное спокойствие, какая-то деловитая уверенность, холодное равнодушие к происходящему, но он не сумел разобраться в своих ощущениях...

Грамену не успели еще вывести, а адъютант уже с облегчением складывал бумаги в папку, бригадир затеял со штатским разговор о порядке чинопроизводства, а ротмистр Чачу подошел к Панди и Максиму и приказал им идти. В его прозрачных глазах Максим ясно увидел издевку и угрозу, но не захотел думать об этом. С каким-то отчужденным любопытством и сочувствием он думал о том человеке, которому предстоит убить женщину. Это было чудовищно, это было невозможно, но кому-то предстояло это сделать в ближайшие сорок восемь часов.

8

Гай переоделся в пижаму, повесил мундир в шкаф и повернулся к Максиму. Кандидат Сим сидел на своей раскладушке, которую Рада поставила ему в свободном углу, один сапог он стянул и держал в руке, а за другой еще не принимался. Глаза его были устремлены в стену, рот приоткрыт. Гай подкрался сбоку и щелкнул его по носу. И как всегда промахнулся - в последний момент Мак отдернул голову.

- О чем задумался? - игриво спросил Гай. - Горюешь, что Рады нет? Тут тебе, брат, не повезло, у нее сегодня дневная смена.

Мак слабо улыбнулся и принялся стаскивать второй сапог.

- Почему - нет? - спросил он рассеянно. - Ты меня не обманешь... - Он снова замер. - Гай, - сказал он, - ты всегда говорил, что они работают за деньги...

- Кто? Выродки?

- Да. Ты об этом часто говорил - и мне, и ребятам... Платные агенты хонтийцев... И ротмистр все время об этом твердит, каждый день одно и тоже...

- Как же иначе? - сказал Гай. Он решил, что Мак опять заводит разговор об однообразии. - Ты все-таки чудачина, Мак. Откуда у нас могут появиться какие-то новые слова, если все остается по-старому? Выродки как были выродки, так и остались. Как они получали деньги от врага, так и получают. Вот в прошлом году, например, накрыли одну компанию за городом - у них целый подвал был набит денежными мешками. Откуда у честного человека могут быть такие деньги? Они не промышленники, не банкиры... да сейчас и у банкиров таких денег нет, если этот банкир настоящий патриот...

Мак аккуратно поставил сапоги у стены, встал и принялся расстегивать комбинезон.

- Гай, - сказал он, - а у тебя бывает так, что говорят тебе про человека одно, а ты смотришь не этого человека и чувствуешь: не может этого быть. Ошибка. Путаница.

- Бывает, - сказал Гай, нахмурившись. - Но если ты о выродках...

- Да, именно о них. Я сегодня на них смотрел. Это люди, как люди, разные, получше и похуже, смелые и трусливые, и вовсе не звери, как я думал... и как вы все считаете... Погоди, не перебивай. И не знаю я, приносят они вред или не приносят, то-есть, судя по всему, приносят, но я не верю, что они куплены.

- Как это - не веришь? - сказал Гай, хмурясь еще сильнее. - Ну, предположим, мне ты можешь не верить, я - человек маленький. Ну а господину ротмистру? А бригадиру? Радио, наконец? Как можно не верить Отцам? Они никогда не лгут.

Максим сбросил комбинезон, подошел к окну и стал смотреть на улицу, прижавшись лбом к стеклу и держась обеими руками за раму.

- Почему обязательно - лгут? - проговорил он наконец. - А если они ошибаются?

- Ошибаются... - с недоумением повторил Гай, глядя ему в голую спину. - Кто ошибается? Отцы? Вот чудак... Отцы никогда не ошибаются!

- Ну, пусть, - сказал Мак, оборачиваясь. - Мы не об Отцах сейчас говорим. Мы говорим о выродках. Вот ты, например... Ты умрешь за свое дело, если понадобится?

- Умру, - сказал Гай. - И ты умрешь.

- Правильно! Умрем. Но ведь за дело умрем - не за паек гвардейский и не за деньги. Дайте мне хоть тысячу миллионов ваших бумажек, не соглашусь я ради этого идти на смерть!.. Неужели ты согласишься?

- Нет, конечно, - сказал Гай. Чудачина этот Мак, вечно что-нибудь выдумает...

- Ну?

- Что - ну?

- Ну как же! - сказал Мак с нетерпением. - Ты за деньги не согласен умирать. Я за деньги не согласен умирать. А выродки, значит, согласны! Что за чепуха!

- Так то - выродки! - сказал Гай проникновенно. - На то они и выродки! Им деньги дороже всего, у них нет ничего святого. Им ничего не стоит ребенка задушить - бывали такие случаи... Ты пойми, если человек старается уничтожить систему ПБЗ, что это может быть за человек? Это же хладнокровный убийца!

- Не знаю, не знаю, - сказал Мак. - Вот их сегодня допрашивали. Если бы они назвали сообщников, могли бы остаться живы, отделались бы воспитательными работами... А они не назвали! Значит, сообщники им дороже, чем деньги? Дороже, чем жизнь?

- Это еще неизвестно, - возразил Гай. - Они по закону все приговорены к смерти, без всякого суда, ты же видишь, как их судят. А если некоторых и посылают на работы, так это знаешь почему? Людей не хватает на Юге... и скажу тебе, работы там - это еще хуже, чем смерть...

Он смотрел на Мака и видел, что друг его колеблется, растерян, доброе у него сердце, зелен еще, не понимает, что жестокость с врагом неизбежна, что доброта сейчас хуже воровства... Трахнуть бы кулаком по столу, да прикрикнуть, чтобы молчал, не болтал зря, не молол бы глупостей, а слушал старших, пока не научился разбираться сам. Но ведь Мак не дубина какая-нибудь необразованная, ему нужно только объяснить как следует, и он поймет...

- Нет! - упрямо сказал Мак. - Ненавидеть за деньги нельзя. А они ненавидят... так ненавидят нас, я даже не знал, что люди могут так ненавидеть. Ты их ненавидишь меньше, чем они тебя. И вот я хотел бы знать: за что?

- Вот послушай, - сказал Гай. - Я тебе еще раз объясню. Во-первых, они выродки. Они вообще ненавидят всех нормальных людей. Они по природе злобны, как крысы. А потом - мы им мешаем! Они хотели бы сделать свое дело, получить денежки и жить себе припеваючи. А мы им говорим: стоп! Руки за голову! Что ж они, любить нас должны за это?

- Если они все злобны, как крысы, почему же тогда этот... домовладелец... не злобный? Почему его отпустили, если они все подкуплены?

Гай засмеялся.

- Домовладелец - трус. Таких тоже хватает. Ненавидят нас, но боятся. Полезные выродки, легальные. Им выгоднее жить с нами в дружбе... А потом - он домовладелец, богатый человек, его так просто не подкупишь. Это тебе не зубной врач... Смешной ты, Мак, как ребенок! Люди ведь не бывают одинаковые - и выродки не бывают одинаковые...

- Это я уже знаю, - нетерпеливо прервал Мак. - Но вот, кстати, о зубном враче. То, что он неподкупен, за это я головой ручаюсь. Я не могу тебе это доказать, я это чувствую. Это очень смелый и хороший человек...

- Выродок!

Сторінка 7

Назад Далі

1....5 6...8 9...25

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.