Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Град обреченный

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 38

-- Тихо! -- сказал он, страшно сопя. -- По морде тебе дать? Сейчас дам. Баба!

Андрей скрипнул зубами и замолчал. Изя отдуваясь вернулся на койку и снова принялся скрестись.

-- Трупов он не видал... -- ворчал он. -- Мира этого он не видал... Баба.

Андрей, уткнувшись лицом в ладони, давил и затаптывал в себе бессмысленный отвратительный вой. Но краем сознания он уже понимал, что с ним сейчас происходит, и это помогало. Очень страшно было: быть здесь, среди мертвецов, еще вроде бы живым, но на самом-то деле уже мертвым... Изя говорил что-то, но он не слушал. Потом его отпустило.

-- Что ты говоришь? -- спросил он, отнимая руки от лица.

-- Я говорю, что пойду пошарю у солдатни, а ты пошарь у интеллигенции. И в комнате у Кехады пошарь -- у него там где-то геологический эн-зэ должен храниться... Не дрейфь, перезимуем...

В этот момент погасло солнце.

-- М-мать! Вот некстати! -- сказал Изя. -- Теперь фонарь надо искать... Подожди-ка, ведь твой фонарь у меня должен быть...

-- Часы, -- сказал Андрей с трудом. -- Часы надо поставить...

Он поднес запястье к глазам, разглядел фосфоресцирующие стрелки и поставил их на двенадцать ноль-ноль. Изя, ругаясь сквозь зубы, возился в темноте, двигал зачем-то койку, шуршал бумагой. Потом чиркнула и разгорелась спичка. Изя стоял посредине комнаты на карачках и водил спичкой из стороны в сторону.

-- Ну чего вы расселись, мать вашу!.. -- заорал он. -- Фонарь ищите! Живее, а то у меня спичек всего три штуки!..

Андрей нехотя поднялся, но Немой уже нашел фонарь, поднял стекло и передал Изе. Стало светлее. Изя, сосредоточенно шевеля бородой, регулировал горелку. Руки у него были крюки, горелка не желала регулироваться. Немой, весь лоснящийся от пота, вернулся в угол, сел на корточки и оттуда жалобно и преданно глядел на Андрея распахнутыми глазами ребенка. Воинство. Огрызки битой армии...

-- Дай сюда фонарь, -- сказал Андрей.

Он отобрал у Изи фонарь, наладил горелку и приказал:

-- Пошли.

Он толкнул дверь в комнату полковника. Окна здесь были плотно закрыты, стекла целы, и поэтому смрада совсем не чувствовалось. Пахло табаком и одеколоном. Полковником.

Все было аккуратно прибрано, два упакованных чемодана отсвечивали добротной кожей, походная раскладная койка застелена была без единой морщинки, в головах на гвозде висела портупея с кобурой и фуражка с громадным козырьком. На громоздком комоде в углу стоял на войлочном кружке газовый фонарь, рядом -- коробок спичек, стопка книг, футляр с биноклем...

Андрей поставил свой фонарь на стол и еще раз огляделся. Поднос с флягой и перевернутыми стаканчиками оказался на полке пустого стеллажа.

-- Подай, -- сказал он Немому.

Немой кинулся, схватил и поставил поднос на стол, рядом с фонарем. Андрей разлил коньяк по стаканчикам. Стаканчиков было всего два, и для себя он наполнил колпачок фляжки.

-- Берите, -- сказал он. -- За жизнь.

Изя одобрительно посмотрел на него, взял стаканчик, понюхал с видом знатока.

-- Это вещь! -- сказал он. -- За жизнь, значит?.. Да разве это жизнь? -- он хихикнул, чокнулся с Немым и выпил. Глаза его увлажнились. -- Хорошо-о... -- слегка осипшим голосом проговорил он.

Немой тоже выпил -- как воду, без всякого интереса. А Андрей все еще стоял с полным колпачком и пить не торопился. Что-то ему еще хотелось сказать, он и сам не знал толком -- что. Какой-то очередной большой этап заканчивался и начинался новый. И хотя ничего хорошего от завтрашнего дня ожидать не приходилось, завтрашний день все-таки был реальностью -- особенно ощутимой потому, что это будет, может быть, один из очень и очень немногих оставшихся дней. Это было совсем не знакомое Андрею и очень острое ощущение.

Но он так и не придумал, что еще сказать, -- только повторил: "За жизнь" -- и выпил.

Потом он зажег газовый фонарь полковника и вручил его Изе, пообещав:

-- Если и этот раскокаешь, борода безрукая, надаю по шее...

Изя, оскорбленно ворча, удалился, а Андрей все медлил уходить, рассеянно оглядывая комнату. Следовало бы, конечно, пошарить здесь -- наверняка у Дагана хранилась для полковника какая-нибудь заначка, -- но шарить именно здесь почему-то казалось... стыдным, что ли?

-- Не стесняйтесь, Андрей, не стесняйтесь, -- услыхал он вдруг знакомый голос. -- Мертвым ничего не нужно.

Немой сидел на краю стола, болтая ногой, и это уже был не Немой, точнее -- не совсем Немой. Он по-прежнему был в одних штанах и с тесаком на широком поясе, но кожа его стала теперь сухой и матовой, лицо округлилось, на щеках проступил здоровый персиковый румянец. Это был Наставник -- собственной персоной, -- и Андрей впервые при виде него не ощутил ни радости, ни надежды, ни подъема. Он ощутил досаду и неловкость.

-- Опять вы... -- проворчал он, поворачиваясь к Наставнику спиной. -- Давненько не видались...

Он подошел к окну и, прижавшись лбом к теплому стеклу, стал смотреть во тьму, слабо озаряемую огоньками догорающей волокуши.

-- А мы тут, как видите, помирать собрались...

-- Зачем же помирать? -- бодро произнес Наставник. -- Надо жить! Умереть, знаете ли, никогда не поздно и всегда рано, не так ли?

-- А если мы не найдем воды?

-- Вы ее найдете. Всегда находили и теперь найдете.

-- Хорошо. Найдем. Жить около нее всю жизнь? Зачем же тогда жить?

-- А зачем вообще жить?

-- Вот и я все думаю: а зачем жить? Глупую я прожил жизнь, Наставник. Дурацкую какую-то... Болтался все время как дерьмо в проруби -- ни вверх, ни вниз. Сначала за идеи какие-то сражался, потом -- за дефицитные ковры, а потом совсем уже ополоумел... Людей вот погубил...

-- Ну-ну-ну, это несерьезно, -- сказал Наставник. -- Люди всегда гибнут. При чем же тут вы?.. Вы начинаете новый этап, Андрей, и на мой взгляд -- решающий этап. В известном смысле даже хорошо, что все получилось именно так. Рано или поздно все это с неизбежностью должно было произойти. Ведь экспедиция была обречена. Но вы могли бы погибнуть, так и не перейдя этого важного рубежа...

-- Что же это за рубеж, интересно? -- произнес Андрей, усмехаясь. Он повернулся к Наставнику лицом. -- Идеи уже были -- всякая там возня вокруг общественного блага и прочая муть для молокососов... Карьеру я уже делал, хватит, спасибо, посидел в начальниках... Так что же еще может со мной случиться?

-- Понимание! -- сказал Наставник, чуть повысив голос.

-- Что -- понимание? Понимание чего?

-- Понимание, -- повторил Наставник. -- Вот чего у вас еще никогда не было -- понимания!

-- Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько! -- Андрей постукал себя ребром ладони по кадыку. -- Все на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване -- никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться -- лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно -- ваше понимание, и больше понимать мне нечего... Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?..

Наставник кивал.

-- Именно, -- сказал он. -- Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!

-- Жить надо, когда понимания нет! -- с тихой яростью сказал Андрей. -- А с пониманием надо умирать! И если бы я не был таким трусом... если бы не вопила так во мне проклятая протоплазма, я бы знал, что делать. Я бы веревку выбрал -- покрепче...

Он замолчал.

Наставник взял флягу, осторожно наполнил один стаканчик, другой и задумчиво завинтил колпачок.

-- Ну, начнем с того, что вы не трус, -- сказал он. -- И веревкой вы не воспользовались вовсе не потому, что вам страшно... Где-то в подсознании, и не так уж глубоко, уверяю вас, сидит в вас надежда -- более того, уверенность, -- что можно жить и с пониманием. И неплохо жить. Интересно. -- Он ногтем стал двигать к Андрею по столу один из стаканчиков. -- Вспомните-ка, как отец заставлял вас прочесть "Войну миров" -- как вы не хотели, как вы злились, как вы засовывали проклятую книжку под диван, чтобы вернуться к иллюстрированному "Барону Мюнхгаузену"... Вам было скучно от Уэллса, вам было от него тошно, вы не знали, на кой ляд он вам сдался, вы хотели без него... А потом вы прочли эту книжку двенадцать раз, выучили наизусть, рисовали к ней иллюстрации и пытались даже писать продолжение...

-- Ну и что? -- угрюмо сказал Андрей.

-- И такое было с вами не однажды! -- сказал Наставник. -- И будет еще не раз. В вас только что вбили понимание, и вам от него тошно, вы не знаете, на кой оно вам ляд, вы хотите без него... -- Он взял свой стаканчик. -- За продолжение! -- сказал он.

И Андрей шагнул к столу, и взял свою рюмку, и поднес ее к губам, с привычным облегчением чувствуя, как снова рассеиваются все угрюмые сомнения и уже брезжит что-то впереди, в непроницаемой, казалось бы, тьме, и сейчас надо выпить, и бодро стукнуть пустой рюмкой по столу, и сказать что-нибудь энергичное, бодрое, и взяться за дело, но в этот момент кто-то третий, кто до сих пор всегда молчал, все тридцать лет молчал -- то ли спал, то ли пьяный лежал, то ли наплевать ему было -- вдруг хихикнул и произнес одно бессмысленное слово: "Ти-ли-ли, ти-ли-ли!.."

Андрей выплеснул коньяк на пол, бросил стаканчик на поднос и сказал, засунув руки в карманы:

-- А ведь я еще кое-что понял, Наставник... Пейте, пейте на здоровье, мне не хочется, -- не мог он больше смотреть на это румяное лицо. Он повернулся к нему спиной и снова отошел к окну. -- Поддакиваете много, господин Наставник. Слишком уж вы беспардонно поддакиваете мне, господин Воронин-второй, совесть моя желтая, резиновая, пользованный ты презерватив... Все тебе, Воронин, ладно, все тебе, родимый, хорошо. Главное, чтобы все мы были здоровы, а они нехай все подохнут. Жратвы вот не хватит, Кацмана пристрелю, а? Милое дело!..

Дверь у него за спиной скрипнула. Он обернулся. Комната была пуста. И стаканчики были пусты, и фляга была пуста, и в груди было как-то пусто, словно вырезали оттуда что-то большое и привычное. То ли опухоль. То ли сердце...

И уже привыкая к этому новому ощущению, Андрей подошел к койке полковника, снял с гвоздя ремень с пистолетом, изо всех сил запоясался и передвинул кобуру на живот.

-- На память, -- громко сказал он белоснежной подушке.

Часть шестая. Исход

Солнце было в зените. Медный от пыли диск висел в центре белесого, нечистого неба, ублюдочная тень корчилась и топорщилась под самыми подошвами, то серая и размытая, то вдруг словно оживающая, обретающая резкость очертаний, наливающаяся чернотой и тогда особенно уродливая. Никакой дороги здесь и в помине не было -- была бугристая серо-желтая сухая глина, растрескавшаяся, убитая, твердая, как камень, и до того голая, что совершенно не понятно было, откуда здесь берется такая масса пыли.

Ветер, слава богу, дул в спину. Где-то далеко позади он засасывал в себя неисчислимые тонны гнусной раскаленной пороши и с тупым упорством волочил ее вдоль выжженного солнцем выступа, зажатого между пропастью и Желтой стеной, то выбрасывая ее крутящимся протуберанцем до самого неба, то скручивая туго в гибкие, почти кокетливые, лебединые шеи смерчей, то просто катил клубящимся валом, а потом, вдруг остервенев, швырял колючую муку в спины, в волосы, хлестал, зверея, по мокрому от пота затылку, стегал по рукам, по ушам, набивал карманы, сыпал за шиворот...

Ничего здесь не было, давно уже ничего не было. А может быть, и никогда. Солнце, глина, ветер. Только иногда пронесется, крутясь и подпрыгивая кривляющимся скоморохом, колючий скелет куста, выдранного с корнем бог знает где позади. Ни капли воды, никаких признаков жизни. И только пыль, пыль, пыль, пыль...

Время от времени глина под ногами куда-то пропадала, и начиналось сплошное каменное крошево. Здесь все было раскалено, как в аду. То справа, то слева начинали выглядывать из клубов несущейся пыли гигантские обломки скал -- седые, словно мукой припорошенные. Ветер и жара придавали им самые странные и неожиданные очертания, и было страшно, что они вот так -- то появляются, то вновь исчезают, как призраки, словно играют в свои каменные прятки. А щебень под ногами становился все крупнее, и вдруг россыпь кончалась, и снова под ногами звенела глина.

Камни вели себя очень плохо. Они выворачивались из-под ноги, они норовили поглубже вонзиться в подошву, проткнуть ее, добраться до живого тела. Глина вела себя поприличнее, но и она делала все, что могла. Она вдруг вспучивалась плешивыми холмами, она устраивала ни с того ни с сего дурацкие косогоры, она расступалась в глубокие крутые овраги, где на дне невозможно было дышать от застоявшейся тысячелетней жары... Она тоже играла в свою игру, в свое глиняное "замри-отомри", учиняла метаморфозы в меру своей скудной глиняной фантазии. Все здесь играло в свои игры. И все

-- в одни ворота...

-- Эй, Андрей! -- сипло позвал Изя. -- Андрюха-а!..

-- Чего тебе? -- через плечо спросил Андрей и остановился.

Тележка, вихляясь на разболтанных колесиках, по инерции накатила на него и ударила под коленки.

-- Смотри!..

Изя стоял шагах в десяти позади и показывал что-то в протянутой руке.

-- Что это? -- спросил Андрей без особого интереса.

Изя налег на постромки и, не опуская руки, подкатил свою тележку к Андрею. Андрей смотрел, как он идет, -- страшный, в бороде по грудь, со вставшей дыбом, серой от пыли шевелюрой, в неимоверно драной куртке, сквозь дыры которой проглядывало волосатое мокрое тело. Бахрома его порток едва прикрывала колени, а правый башмак вопиял о каше, выставляя на свет грязные пальцы со сломанными черными ногтями... Корифей духа. Жрец и апостол вечного храма культуры...

-- Расческа! -- торжественно провозгласил Изя, приблизившись.

Расческа была из самых дешевых -- пластмассовая, со сломанными зубьями, -- не расческа даже, а обломок расчески, и у места облома можно было еще разобрать какой-то ГОСТ, но пластмасса была выбелена многими десятилетиями солнечного жара и жестоко изъедена пылевой коростой.

-- Ну вот, -- сказал Андрей. -- А ты все галдишь: никто до нас, никто до нас.

-- И совсем я не так галдю, -- сказал Изя миролюбиво. -- Давай посидим, а?

-- Ну, посидим, -- согласился Андрей без всякого энтузиазма, и Изя тут же, не снимая постромок, плюхнулся задом прямо на землю и принялся засовывать обломок расчески в нагрудный карман.

Андрей поставил свою тележку поперек ветра, сбросил постромки и уселся, прислонившись спиной и затылком к горячим канистрам. Ветра сразу же стало заметно меньше, но зато теперь голая глина немилосердно жгла ягодицы сквозь ветхую ткань.

-- Где же твой резервуар? -- сказал он с презрением. -- Трепло.

-- Иш-щи, иш-щи! -- откликнулся Изя. -- Должон быть!

-- Это еще что такое?

-- А это такой анекдот, про купца, -- объяснил Изя с охотой. -- Пошел один купец в публичный дом...

-- Ну, поехали! -- сказал Андрей. -- Все об ей? Угомона на тебя нет, Кацман, ей-богу!..

-- Я угомона себе позволить не могу, -- объявил Изя. -- Я должен быть готов при первой же возможности.

-- Сдохнем мы тут с тобой, -- сказал Андрей.

-- Ни боже мой! И не думай, и не мысли!

-- Да я и не думаю, -- сказал Андрей.

Это была правда. Мысль о неизбежной, конечно, смерти очень редко теперь приходила ему в голову. Черт его знает, в чем тут было дело. То ли острота этого ощущения обреченности уже совсем притупилась, то ли плоть уже настолько высохла и изнемогла, что перестала орать и вопить и только еле-еле сипела где-то на пороге слышимости... А может быть, количество перешло, наконец, в качество, и начало действовать постоянное присутствие Изи с его почти неестественным равнодушием к смерти, которая все ходила около них кругами, то приближаясь почти вплотную, то вдруг снова удаляясь, но никогда не упуская их из виду... Так или иначе, но вот уже много дней Андрей если и заговаривал о неизбежном конце, то только для того, чтобы снова и снова убедиться в своем растущем равнодушии к нему.

-- Что ты говоришь? -- переспросил он.

-- Я говорю: ты, главное, не бойся здесь подохнуть...

-- Да ты мне это уже сто раз говорил. Я уже давным-давно не боюсь, а ты все знай долдонишь свое...

-- Ну и хорошо, -- мирно сказал Изя. Он вытянул ноги. -- Чем бы это мне подошву подвязать? -- осведомился он глубокомысленно. -- Отвалится ведь в ближайший же кол времени...

-- А вон конец от постромок отрежь и подвяжи... Дать тебе ножик?

Некоторое время Изя молча созерцал торчащие пальцы.

-- Ладно, -- сказал он наконец. -- Совсем отвалится -- тогда... Может, хлебнем по глотку?

-- Ручки зябнуть, ножки зябнуть? -- сказал Андрей и сразу вспомнил дядю Юру. Дядя Юра вспоминался теперь с трудом. Он был из другой жизни.

-- Не пора ли нам дерябнуть? -- с живостью подхватил Изя, искательно заглядывая Андрею в глаза.

Сторінка 38

Назад Далі

1 2 3...37 38 39 40

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.