Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Град обреченный

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 17

-- Все! -- грубо сказал Андрей. -- Ступайте.

Секретарша ретировалась. Андрей зевнул, сморщился от боли в затылке, вернулся к столу, закурил. Голова трещала, во рту было мерзко. И вообще все было мерзко, темно, слякотно. Тьма египетская... Откуда-то издалека донеслись выстрелы -- слабое потрескивание, словно ломали сухие сучья. Андрей снова поморщился и взял "Эксперимент" -- правительственную газету на шестнадцати полосах.

Мэр предупреждает эрвистов: правительство не спит, правительство видит все!

Эксперимент есть Эксперимент. Мнение нашего научного обозревателя по поводу солнечных явлений.

Темные улицы и темные личности. Комментарий политического консультанта муниципалитета к последней речи Фридриха Гейгера.

Справедливый приговор. Алоиз Тендер приговорен к расстрелу за ношение оружия.

"У них там что-то испортилось. Ничего, починят", -- говорит мастер-электрик Теодор У. Питерс.

Берегите павианов, они -- ваши добрые друзья! Резолюция последнего собрания общества покровительства животным.

Фермеры -- надежный костяк нашего общества. Встреча мэра с вождями крестьянской партии.

Волшебник из лаборатории над обрывом. Сообщения о последних работах по бессветному выращиванию растений.

Снова "Падающие Звезды"?

У нас есть броневики. Интервью с полицейпрезидентом.

Хлорелла не паллиатив, а панацея.

Арон Вебстер смеется, Арон Вебстер поет! Пятнадцатый благотворительный концерт знаменитого комика.

Андрей сгреб всю эту кучу бумаги, скатал в ком и зашвырнул в угол. Все это казалось нереальным. Реальной была тьма, двенадцатый день стоявшая над Городом, реальностью были очереди перед хлебными магазинами, реальностью был этот зловещий стук расхлябанных колес под окнами, вспыхивающие в темноте красные огоньки цигарок, глухое металлическое позвякивание под брезентом в деревенских колымагах. Реальностью была стрельба, хотя до сих пор никто толком не знал, кто и в кого стреляет... И самой скверной реальностью было тупое похмельное гудение в бедной голове и огромный шершавый язык, который не помещался во рту и который хотелось выплюнуть. Портвейн с сырцом -- с ума сошли, и больше ничего! Ей-то что, валяется себе под одеялом, отсыпается, а ты тут пропадай... Скорее бы все это разваливалось уже к чертовой матери, что ли... Надоело небо коптить, и шли бы они в глубокую задницу со своими экспериментами, наставниками, эрвистами, мэрами, фермерами, зерном этим вонючим... Тоже мне, экспериментаторы великие -- солнечного света обеспечить не могут. А сегодня еще в тюрьму идти, тащить Изе передачу... Сколько ему еще сидеть осталось? Четыре месяца... Нет, шесть. Сука Фриц, его бы энергию да на мирные цели! Вот ведь не унывает человек. Все ему в жилу. Из прокуратуры выперли -- партию создал, планы какие-то строит, борьба с коррупцией, да здравствуют возрождение, с мэром вот сцепился... А хорошо бы сейчас пойти в мэрию, взять господина мэра за седой благородный загривок, ахнуть мордой об стол: "Где хлеб, зараза? Почему солнце не горит?" и под ж... -- ногой, ногой, ногой...

Дверь распахнулась, ахнув о стену, и вошел Кэнси, маленький, стремительный и сразу видно, что в ярости -- глаза щелками, мелкие зубы оскалены, смоляная шевелюра дыбом. Андрей мысленно застонал. Опять сейчас потащит с кем-нибудь воевать, подумал он с тоской.

Кэнси подошел и шваркнул об стол перед Андреем пачку гранок, исполосованных красным карандашом.

-- Я этого печатать не буду! -- объявил он. -- Это саботаж!

-- Ну, что у тебя опять? -- спросил Андрей уныло. -- С цензором поцапался, что ли? -- Он взял гранки и уставился в них, ничего не понимая, да и не видя ничего, кроме красных линий и загогулин.

-- Подборка писем -- из одного письма! -- яростно сказал Кэнси. -- Передовицу нельзя -- слишком острая. Комментарий к выступлению мэра нельзя

-- слишком вызывающ. Интервью с фермерами нельзя -- больной вопрос, несвоевременно... Я так работать не могу, Андрей, воля твоя. Ты должен что-то сделать. Они убивают газету, эти сволочи!

-- Ну подожди... -- морщась сказал Андрей. -- Подожди, дай разобраться...

Большой ржавый болт ввинтился ему вдруг в затылок, в ямку у основания черепа. Он закрыл глаза и тихонько застонал.

-- Стонами тут не поможешь! -- сказал Кэнси, падая в кресло для посетителей и нервно закуривая. -- Ты стонешь, я стенаю, а стонать должна эта сволочь, а не мы с тобой...

Дверь снова распахнулась. Цензор -- жирный, потный, весь в красных пятнах, -- загнанно дыша, ввалился в комнату и уже с порога пронзительно закричал:

-- Я отказываюсь работать в таких условиях! Я, господин главный редактор, не мальчишка! Я -- государственный служащий! Я здесь не для собственного удовольствия сижу! Я похабную ругань от ваших подчиненных выслушивать не намерен! И чтобы обзывались!..

-- Да вас душить надо, а не обзывать! -- прошипел из своего кресла Кэнси, сверкая глазами, как змея. -- Вы саботажник, а не служащий!

Цензор окаменел, переводя налитые глазки с него на Андрея и обратно. Потом он вдруг сказал очень спокойно и даже торжественно:

-- Господин главный редактор! Я объявляю формальный протест!

Тут Андрей сделал, наконец, над собой чудовищное усилие, хлопнул ладонью по столу и сказал:

-- Я попрошу всех замолчать. Сядьте, пожалуйста, господин Паприкаки.

Господин Паприкаки сел напротив Кэнси и, теперь уже ни на кого не глядя, вытащил из кармана большой клетчатый носовой платок и принялся вытирать потную шею, щеки, затылок, кадык.

-- Значит, так... -- сказал Андрей, перебирая гранки. -- Мы подготовили подборку из десяти писем...

-- Это тенденциозная подборка! -- немедленно объявил господин Паприкаки.

Кэнси немедленно взвился:

-- У нас за вчерашний день девятьсот писем насчет хлеба! -- заорал он. -- И все -- вот такого вот содержания, если не хлеще!..

-- Минуточку! -- сказал Андрей, повысив голос, и снова хлопнул ладонью по столу. -- Дайте говорить мне! А если вам неугодно, выйдите оба в коридор и препирайтесь там... Так вот, господин Паприкаки, наша подборка основана на тщательном анализе поступивших в редакцию писем. Господин Убуката совершенно прав: мы располагаем корреспонденцией, гораздо более резкой и невыдержанной. Но в подборку мы включили как раз самые спокойные и сдержанные письма. Письма людей не просто голодных или напуганных, а понимающих сложность положения. Более того, мы даже включили в подборку одно письмо, прямо поддерживающее правительство, хотя это -- единственное такое из семи тысяч, которые мы...

-- Против этого письма я ничего не имею, -- прервал его цензор.

-- Еще бы, -- сказал Кэнси. -- Вы же сами его и написали.

-- Это ложь! -- взвизгнул цензор так, что ржавый винт снова вонзился Андрею в затылок.

-- Ну, не вы, так кто-нибудь другой из вашей шайки, -- сказал Кэнси.

-- Сами вы шантажист! -- выкрикнул цензор, снова покрываясь пятнами. Это был странный возглас, и на некоторое время воцарилось молчание.

Андрей перебрал гранки.

-- До сих пор мы неплохо с вами срабатывались, господин Паприкаки, -- сказал он примирительно. -- Я уверен, что и сейчас нам следует найти некоторый компромисс...

Цензор замотал щеками.

-- Господин Воронин! -- сказал он проникновенно. -- При чем здесь я? Господин Убуката -- человек невыдержанный, ему только бы сорвать злость, а на ком -- ему безразлично. Но вы-то понимаете, что я действую строго в соответствии с полученными инструкциями. В городе назревает бунт. Фермеры в любую минуту готовы начать резню. Полиция ненадежна. Вы что же, хотите крови? Пожаров? У меня дети, я ничего этого не хочу. Да и вы этого не хотите! В такие дни пресса должна способствовать смягчению ситуации, а не обострению ее. Такова установка, и, должен сказать, я с нею совершенно согласен. А если бы даже и был не согласен, все равно обязан, это моя обязанность... Вот вчера арестовали цензора "Экспресса" за попустительство, за пособничество подрывным элементам...

-- Я вас прекрасно понимаю, господин Паприкаки, -- сказал Андрей с наивозможнейшей сердечностью. -- Но вы же видите, в конце концов, что подборка вполне умеренная. Поймите, именно потому, что времена тяжелые, мы не можем поддакивать правительству. Именно потому, что грозит выступление деклассированных элементов и фермеров, мы должны сделать все, чтобы правительство взялось за ум. Мы исполняем свой долг, господин Паприкаки!

-- Подборку я не подпишу, -- тихо сказал Паприкаки.

Кэнси шепотом выматерился.

-- Мы будем вынуждены выпустить газету без вашей санкции, -- сказал Андрей.

-- Очень хорошо, -- сказал Паприкаки с тоской. -- Очень мило. Просто очаровательно. На газету наложат штраф, а меня арестуют. И тираж арестуют. И вас тоже арестуют.

Андрей взял листок "Под знаменем Радикального возрождения" и помахал им перед носом цензора.

-- А почему не арестовывают Фрица Гейгера? -- спросил он. -- Сколько цензоров этой газетки арестовано?

-- Не знаю, -- сказал Паприкаки с тихим отчаянием. -- Какое мне до этого дело? И Гейгера когда-нибудь арестуют, допрыгается...

-- Кэнси, -- сказал Андрей. -- Сколько у нас в кассе? На штраф хватит?

-- Соберем между сотрудниками, -- деловито сказал Кэнси и поднялся. -- Я даю метранпажу команду начать тираж. Выкрутимся как-нибудь...

Он пошел к двери, цензор тоскливо смотрел ему вслед, вздыхал и сморкался.

-- Сердца у вас нет... -- бормотал он. -- И ума нет. Молокососы...

На пороге Кэнси остановился.

-- Андрей, -- сказал он. -- На твоем месте я бы все-таки сходил в мэрию и нажал там на все рычаги, какие только можно.

-- Какие там рычаги... -- мрачно проговорил Андрей.

Кэнси сейчас же вернулся к столу.

-- Пойди к заместителю политконсультанта. В конце концов, он тоже русский. Ты же с ним водку пил.

-- Я ему и морду бил, -- сказал Андрей угрюмо.

-- Ничего, он не обидчивый, -- сказал Кэнси. -- И потом, я точно знаю, что он берет.

-- Кто в мэрии не берет? -- сказал Андрей. -- Разве в этом дело? -- Он вздохнул. -- Ладно, схожу. Может, узнаю что-нибудь... А с Паприкаки что будем делать? Он же сейчас звонить побежит... Побежите ведь, а?

-- Побегу, -- согласился Паприкаки без всякого энтузиазма.

-- А я его сейчас свяжу и завалю за шкаф! -- сказал Кэнси, сверкнув всеми зубами от удовольствия.

-- Ну, зачем... -- сказал Андрей. -- Зачем это сразу: свяжу, завалю... Запри его в архиве, там телефона нет.

-- Это будет насилие, -- заметил Паприкаки с достоинством.

-- А если вас арестуют, это не будет насилие?

-- Так я же не возражаю! -- сказал Паприкаки. -- Я просто так... отметил...

-- Иди, иди, Андрей, -- сказал Кэнси нетерпеливо. -- Я тут без тебя все сделаю, не беспокойся.

Андрей с кряхтением поднялся, волоча ноги, побрел к вешалке, взял плащ. Берет куда-то запропастился, он поискал внизу, среди каких-то галош, забытых посетителями в старые добрые времена, не нашел, матюкнулся и вышел в приемную. Худосочная секретарша вскинула на него испуганные серенькие глазки. Шлюшка задрипанная. Как ее звать-то?..

-- Я в мэрию, -- мрачно сказал он.

В редакции все шло вроде бы как обычно. Орал кто-то по телефону, писал кто-то, примостившись с краю стола, кто-то рассматривал мокрые фотографии, кто-то пил кофе, метались мальчишки-курьеры с папками и бумагами, было накурено, намусорено, заведующий литературным отделом, феноменальный осел в золотом пенсне, бывший чертежник из какого-то квазигосударства наподобие Андорры, высокопарно вещал тоскующему автору: "Вы здесь где-то переусердствовали, где-то не хватило у вас чувства меры, материал оказался крепче вас и лабильнее...". "Ногой, ногой, ногой", -- думал Андрей, проходя. Ему вдруг вспомнилось, как все это было мило его сердцу, как ново, увлекательно, -- совсем недавно! -- казалось таким перспективным, нужным, важным... "Шеф, одну минутку", -- крикнул ему Денни Ли, завотделом писем, и устремился было следом, но Андрей, не оборачиваясь, только отмахнулся назад. "Ногой, ногой, ногой..."

Выйдя из подъезда, он остановился и поднял воротник плаща. По улице по-прежнему грохотали телеги -- и все в одну сторону, к центру города, к мэрии. Андрей засунул руки поглубже в карманы и, ссутулившись, двинулся в том же направлении. Минуты через две он заметил, что идет рядом с чудовищной колымагой с колесами в человеческий рост. Колымагу влекли два гигантских битюга, притомившихся, видно, с дальней пороги. Поклажи в колымаге видно не было за высокими дощатыми бортами, зато хорошо был виден возница на передке -- даже не столько сам возница, сколько его колоссальный брезентовый плащ с треугольным капюшоном. От самого возницы усматривалась только борода, торчащая вперед, и сквозь скрип колос и перестук копыт слышались издаваемые им непонятные звуки: то ли он лошадей своих ободрял, то ли лишние газы выпускал по деревенскому простодушию.

И этот в Город, думал Андрей. Зачем? Что им тут всем нужно? Хлеба они здесь не достанут, да и не нужен им хлеб, есть у них хлеб. И вообще все у них есть, не то что у нас, у горожан. Даже оружие есть. Неужели действительно хотят устроить резню, махновщину? Может быть. Только какая им от этого польза? По квартирам шарпать?.. Ничего не понятно.

Он вспомнил интервью с фермерами, и как Кэнси был этим интервью разочарован, хотя сам же его и брал, -- опросил чуть ли не полсотни мужиков на площади перед мэрией. "А как народ, так и мы"; "Надоело, понимаешь, на болотах сидеть, дай, думаю, съезжу..."; "И не говорите, господин хороший, чего народ прет, куда прет, зачем? Сами удивляемся..."; "Ну, вижу я -- все в Город. И я -- в Город. Что я -- рыжий, что ли?"; "...Автомат-то? А как же нам без автомата? У нас без автомата шагу ступить нельзя..."; "...Вышел это я утром коров поить, гляжу -- едут. Семка Костылин едет, Жак-Француз едет, этот, как его... ах, ядрит-твою, все время я его забываю, за Вшивым Бугром живет... тоже едет! Я спрашиваю, ребята, мол, куда? Да вот, говорят, солнца седьмой день нету, надо бы в Город съездить..."; "А вы у начальства спросите. Начальство -- оно все знает..."; "Так говорили же, что трактора автоматические давать будут! Чтобы самому дома сидеть, поясницу чесать, а он бы за тебя чтобы работал... Третий год обещают...".

Уклончиво, смутно, неясно. Зловеще. То ли они просто хитрят, то ли сбивает их в кучу какой-то инстинкт, а может быть, и организация какая-нибудь тайная, хорошо замаскированная... Тогда что же -- Жакерия? Антоновщина?.. В чем-то их понять можно: солнца нет двенадцатый день, урожай гибнет, что будет -- неясно. Вот их и сорвало с насиженных мест...

Андрей миновал небольшую тихую очередь в мясной магазин, потом другую -- в хлебный. Стояли в основном женщины, у многих на рукавах были почему-то

белые повязки. Андрей, конечно, сразу вспомнил про Варфоломеевскую ночь и тут же подумал, что на самом деле сейчас не ночь, а день, час дня, а лавки до сих пор закрыты. На углу, под неоновой вывеской ночного кафе "Квисисана", кучкой стояли трое полицейских. Вид у них был какой-то странный -- неуверенный, что ли? Андрей замедлил шаг, прислушиваясь.

-- Что ж нам теперь, в драку лезть прикажете? Так их больше раза в два...

-- А пойдем -- и так и доложим: не пройти туда, и все тут.

-- А он скажет: "Как это не пройти? Вы -- полиция".

-- Ну полиция, ну и что? Мы полиция, а они -- милиция...

Милиция еще какая-то, подумал Андрей, проходя. Не знаю я никакой милиции... Он миновал еще одну очередь, свернул на Главную. Впереди уже виднелись яркие ртутные фонари Центральной площади, обширное пространство которой все было занято чем-то серым, шевелящимся, окутанным не то паром, не то дымом, но тут его остановили.

Рослый молодой человек, собственно, юнец даже, переросток, в плоской кепке с козырьком, надвинутым на самые глаза, заступил дорогу и спросил негромко:

-- Вы куда, сударь?

Руки он держал под бока, а на обоих рукавах у него были белые повязки, а у стены позади него стояло еще несколько человек самого разнообразного вида, и все тоже с белыми повязками на рукавах.

Краем глаза Андрей заметил, что дядек в брезентовом плаще проследовал дальше со своей колымагой беспрепятственно.

-- Я в мэрию, -- сказал Андрей, вынужденный остановиться. -- А в чем дело?

-- В мэрию? -- громко повторил юнец и оглянулся через плечо на своих. Еще двое отделились от стены и подошли к Андрею.

-- А позвольте спросить, зачем вам в мэрию? -- осведомился коренастый, небритый, в промасленном комбинезоне и в каскетке с буквами "джи" и "эм". У него было энергичное мускулистое лицо и недобрые шарящие глаза.

-- Кто вы такие? -- спросил Андрей, нащупывая в кармане медный пестик, который вот уже четвертый день таскал с собой по причине неспокойного времени.

-- Мы -- добровольная милиция, -- ответил коренастый. -- Что вам понадобилось в мэрии? Кто вы такой?

-- Я -- главный редактор "Городской газеты", -- сердито сказал Андрей, стискивая пестик. Ему очень не нравилось, что за разговором юнец зашел к нему слева, а третий добровольный милиционер, тоже парень, по всему видно, крепкий, сопел над ухом справа. -- Иду в мэрию с протестом против действий цензуры.

-- А, -- сказал коренастый с неопределенным выражением. -- Понятно. Только зачем вам в мэрию? Арестовали бы цензора и выпускали бы свою газету на здоровье.

Андрей решил пока держаться нагло.

-- А вы меня не учите, -- сказал он. -- Цензора мы и без ваших советов арестовали. И вообще позвольте мне пройти.

Сторінка 17

Назад Далі

1....15 16...18 19...40

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.