Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Град обреченный

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 12

Некоторое время старик ошарашенно молчал.

-- Надо же, -- произнес он наконец с огромным удивлением. -- Кто бы мог подумать, кто бы мог предположить... Коммунистическая пропаганда -- здесь! Это даже не схизма, это... -- Он помолчал. -- Впрочем, ведь идеи коммунизма сродни идеям раннего христианства...

-- Это ложь! -- возразил Андрей сердито. -- Поповская выдумка. Раннее христианство -- это идеология смирения, идеология рабов. А мы -- бунтари! Мы камня на камне здесь не оставим, а потом вернемся туда, обратно, к себе, и все перестроим так, как перестроили здесь!

-- Вы -- Люцифер, -- проговорил старик с благоговейным ужасом. -- Гордый дух! Неужели вы не смирились?

Андрей аккуратно перевернул платок холодной стороной и подозрительно посмотрел на старичка.

-- Люцифер?.. Так. А кто вы, собственно, такой?

-- Я -- тля, -- кратко ответствовал старик.

-- Гм... -- спорить было трудно.

-- Я -- никто, -- уточнил старик. -- Я был никто там, и здесь я тоже никто. -- Он помолчал. -- Вы вселили в меня надежду, -- объявил он вдруг. -- Да, да, да! Вы не представляете себе, как странно, как странно... как радостно было слушать вас! Действительно, раз свобода воли нам оставлена, то почему должно быть обязательно смирение, терпеливые муки?.. Нет, эту встречу я считаю самым значительным эпизодом во все время моего пребывания здесь...

Андрей с неприязненной внимательностью оглядывал его. Издевается, старый хрен... Нет, не похоже... Сторож синагоги?.. Синагога!

-- Прошу прощенья, -- вкрадчиво осведомился он. -- Вы давно здесь сидите? Я имею в виду -- на этой скамеечке?

-- Нет, не очень. Сначала я сидел на табуретке вон в той подворотне, там есть табуретка... А когда дом удалился, я перешел на скамеечку.

-- Ага, -- сказал Андрей. -- Значит, вы видели дом?

-- Конечно! -- с достоинством ответил старик. -- Его трудно не видеть. Я сидел, слушал музыку и плакал.

-- Плакал... -- повторил Андрей, мучительно пытаясь сообразить, что к чему. -- Скажите, вы еврей?

Старик вздрогнул.

-- Господи, нет! Что за вопрос? Я католик, верный и -- увы! -- недостойный сын римско-католической церкви... Разумеется, я ничего не имею против иудаизма, но... А почему вы об этом спросили?

-- Так, -- сказал Андрей уклончиво. -- К синагоге, значит, вы не имеете никакого отношения?

-- Пожалуй, нет, -- сказал старик. -- Если не считать того, что я часто сижу в этом скверике, и иногда сюда приходит сторож... -- Он стесненно захихикал. -- Мы с ним ведем религиозные диспуты...

-- А Красное Здание? -- спросил Андрей, закрывая глаза от боли в черепе.

-- Дом? Ну, когда приходит дом, мы, естественно, здесь сидеть не можем. Тогда нам приходится подождать, пока он уйдет.

-- Значит, вы видите его не в первый раз?

-- Разумеется, нет. Редкую ночь он не приходит... Правда, сегодня он был здесь дольше, чем обычно...

-- Погодите, -- сказал Андрей. -- А вы знаете, что это за дом?

-- Его трудно не узнать, -- тихо сказал старик. -- Раньше, в той жизни, я не раз видел его изображения и описания. Он подробно описан в откровениях святого Антония. Правда, этот текст не канонизирован, но сейчас... Нам, католикам... Словом, я читал это. "И еще являлся мне дом, живой и движущийся, и совершал непристойные движения, а внутри через окна я видел в нем людей, которые ходили по комнатам его, спали и принимали пищу..." Я не ручаюсь за точность цитирования, но это очень близко к тексту... И, разумеется, Иероним Босх... Я бы назвал его святым Иеронимом Босхом, я многим обязан ему, он подготовил меня к этому... -- Он широко повел рукой вокруг себя. -- Его замечательные картины... Господь, несомненно, допустил его сюда. Как и Данте... Между прочим, существует рукопись, которую приписывают Данте, в ней тоже упоминается этот дом. Как это там... -- Старик закрыл глаза и поднял растопыренную пятерню ко лбу. -- Э-э-э... "И спутник мой, простерши руку, сухую и костлявую..." М-м-м... Нет... "Кровавых тел нагих сплетенье в покоях сумрачных..." М-м-м...

-- Погодите, -- сказал Андрей, облизывая сухие губы. -- Что вы мне несете? При чем здесь святой Антоний и Данте? Вы к чему, собственно, клоните?

Старик удивился.

-- Я ни к чему не клоню, -- сказал он. -- Вы ведь спросили меня про дом, и я... Я, конечно, должен благодарить Бога за то, что он в предвечной мудрости и бесконечной доброте своей еще в прежнем существовании моем просветил меня и дал мне подготовиться. Я очень и очень многое узнаю здесь, и у меня сжимается сердце, когда я думаю о других, кто прибыл сюда и не понимает, не в силах понять, где они оказались. Мучительное непонимание сущего и, вдобавок, мучительные воспоминания о грехах своих. Возможно, это тоже великая мудрость Творца: вечное сознание грехов своих без осознания возмездия за них... Вот, например, вы, молодой человек, -- за что он низвергнул вас в эту пучину?

-- Не понимаю, о чем вы говорите, -- пробормотал Андрей. "Религиозных фанатиков нам здесь еще только и не хватало", -- подумал он.

-- Да вы не стесняйтесь, -- сказал старик ободряюще. -- Здесь скрывать это не имеет смысла, ибо суд уже состоялся... Я, например, грешен перед народом своим -- я был предателем, доносчиком, я видел, как мучили и убивали людей, которых я выдавал слугам сатаны. Меня повесили в тысяча девятьсот сорок четвертом. -- Старик помолчал. -- А вы когда умерли?

-- Я не умирал... -- произнес Андрей, холодея.

Старик покивал с улыбкой.

-- Да, многие так думают, -- сказал он. -- Но это неправда. История знает случаи, когда людей брали живыми на небо, но никто никогда не слыхал, чтобы их -- в наказание! -- живыми ссылали в преисподнюю.

Андрей слушал, обалдело воззрившись на него.

-- Вы просто забыли, -- продолжал старик. -- Была война, бомбы падали на улицах, вы бежали в бомбоубежище, и вдруг -- удар, боль, и все исчезло. А потом -- видение ангела, говорящего ласково и иносказательно, и вы -- здесь... -- Он снова понимающе покивал, выпятив губу. -- Да-да, несомненно, именно так вот и возникает ощущение свободы воли. Теперь я понимаю: это инерция. Просто инерция, молодой человек. Вы говорили так убежденно, что несколько даже поколебали меня... Организация хаоса, новый мир... Нет-нет, это просто инерция. Это должно со временем пройти. Не забудьте, преисподняя вечна, возврата нет, а вы ведь еще только в первом круге...

-- Вы... серьезно? -- голос Андрея дал маленького петуха.

-- Вы же все это знаете сами, -- ласково сказал старик. -- Вы отлично все это знаете! Просто вы -- атеист, молодой человек, и не хотите себе признаться, что ошибались всю свою -- пусть даже недолгую -- жизнь. Вас учили ваши бестолковые и невежественные учителя, что впереди -- ничто, пустота, гниение; что ни благодарности, ни возмездия за содеянное ждать не приходится. И вы принимали эти жалкие идеи, потому что они казались вам такими простыми, такими очевидными, а главным образом потому, что вы были совсем молоды, обладали прекрасным здоровьем тела и смерть была для вас далекой абстракцией. Сотворивши зло, вы всегда надеялись уйти от наказания, потому что наказать вас могли только такие же люди, как вы. А если вам случалось сотворить добро, вы требовали от таких же, как вы, немедленной награды. Вы были смешны. Сейчас вы, конечно, понимаете это -- я вижу это по вашему лицу... -- Он вдруг засмеялся. -- У нас в подполье был один инженер, материалист, мы часто спорили с ним о загробной жизни. Господи, как он издевался надо мною! "Папаша, -- говорил он. -- В раю мы с вами закончим этот бессмысленный спор..." И вы знаете, я все ищу его здесь, ищу и никак не могу найти. Может быть, в его шутке была правда, может быть, он и в самом деле пошел в рай -- как мученик. Смерть его воистину была мучительна... А я -- здесь.

-- Ночные диспуты о жизни и смерти? -- проквакал вдруг над ухом знакомый голос, и скамейка затряслась. Изя Кацман, по обыкновению растерзанный и взлохмаченный, с размаху плюхнулся по другую сторону от Андрея и, придерживая левой рукой огромную светлую папку, сейчас же принялся правой терзать свою бородавку. Как и всегда, он был в состоянии какого-то восторженного возбуждения.

Андрей сказал, стараясь, чтобы получилось по возможности небрежно:

-- Вот этот пожилой господин полагает, что все мы находимся в аду.

-- Пожилой господин абсолютно прав, -- немедленно возразил Изя и захихикал. -- Во всяком случае, если это и не ад, то нечто совершенно неотличимое по своим проявлениям. Однако согласитесь, пан Ступальский, вы ведь так и не нашли в моей прижизненной карьере ни одного проступка, за который стоило меня сюда отправить! Я даже не прелюбодействовал -- до такой степени я был глуп.

-- Пан Кацман, -- заявил старик, -- я вполне допускаю, что вы и сами не знаете ничего об этом своем роковом проступке!

-- Возможно, возможно, -- легко согласился Изя. -- Судя по твоему виду, -- обратился он к Андрею, -- ты побывал в Красном Здании. Ну, и как тебе

там?

Вот тут Андрей окончательно пришел в себя. Словно лопнула и растаяла эта липкая полупрозрачная пленка кошмара, утихла боль в голове, теперь он резко и ясно различал все вокруг себя, и Главная улица перестала быть мглистой и туманной, и полицейский с мотоциклом вовсе, оказывается, не спал, а прохаживался по тротуару, светя красным огоньком сигареты и поглядывая в сторону скамейки. "Господи, -- подумал Андрей почти с ужасом.

-- Что я здесь делаю? Я ведь следователь, время ведь уходит, а я занимаюсь здесь болтовней с этим психом, а ведь здесь Кацман... Кацман? Он-то как здесь оказался?"

-- Откуда ты знаешь, где я был? -- спросил он отрывисто.

-- Нетрудно догадаться, -- сказал Изя, хихикая. -- Ты бы посмотрел на себя в зеркало...

-- Я тебя серьезно спрашиваю! -- сказал Андрей, повышая голос.

Старик вдруг поднялся.

-- Спокойной ночи, панове, -- произнес он, плавно подвигав котелком над головой. -- Добрых сновидений.

Андрей не обратил на него внимания. Он смотрел на Изю. А Изя, щипля бородавку и слегка подпрыгивая на месте, смотрел вслед удаляющемуся старичку, осклабясь до ушей и уже заранее давясь и кряхтя.

-- Ну? -- сказал Андрей.

-- Какая фигура! -- с восхищением прошипел Изя. -- Ах, какая фигура! Ты дурак, Воронин, ты как всегда ни черта не знаешь! Ты знаешь, кто это такой? Это же знаменитый пан Ступальский, Иуда-Ступальский! Он выдал гестапо в Лодзи двести сорок восемь человек, дважды его уличали, дважды он как-то выкручивался и подставлял вместо себя кого-нибудь другого. Уже после освобождения его окончательно прищучили, судили судом скорым и правым, но он и тут вывернулся! Господа Наставники сочли полезным вынуть его из петли и переправить сюда. Для букета. Здесь он живет в сумасшедшем доме, изображает психа, а сам продолжает активно работать по своей любимой специальности... Ты думаешь, он случайно оказался здесь, на скамеечке, как раз рядом с тобой? Знаешь, на кого он теперь работает?

-- Заткнись! -- сказал Андрей, усилием воли раздавив в себе привычное любопытство и интерес, которые одолевали его во время Изиных рассказов. -- Меня все это не интересует. Как ты здесь оказался? Откуда, черт возьми, ты знаешь, что я был в Здании?

-- А я и сам там был, -- спокойно сказал Изя.

-- Так, -- сказал Андрей. -- И что же там происходило?

-- Ну, это тебе видней, что там происходило. Откуда мне знать, что там происходило с твоей точки зрения?

-- А что там происходило с твоей точки?

-- А вот это уж тебя совершенно не касается, -- сказал Изя, поправляя на коленях свою объемистую папку.

-- Папку ты взял там? -- спросил Андрей, протягивая руку.

-- Нет, -- сказал Изя. -- Не там.

-- Что в ней?

-- Послушай, -- сказал Изя. -- Какое тебе дело? Что ты ко мне привязался?

Он еще не понимал, что происходит. Впрочем, Андрей и сам еще не вполне понимал, что происходит, и лихорадочно раздумывал, как действовать дальше.

-- А знаешь, что в этой папке? -- сказал Изя. -- Я раскопал старую мэрию, это километрах в пятнадцати отсюда. Копался там весь день, солнце погасло, темнотища, как у негра в заднице, никакого освещения там, сам понимаешь, уже лет двадцать нету... Плутал я там, плутал, еле выбрался на Главную -- кругом развалины, дикие голоса какие-то орут...

-- Так, -- сказал Андрей. -- Ты что, не знаешь, что в старых развалинах рыться запрещено?

Азартное выражение исчезло из глаз Изи. Он внимательно посмотрел на Андрея. Кажется, он начинал понимать.

-- Ты что, -- продолжал Андрей, -- инфекцию в Город затащить хочешь?

-- Что-то мне твой тон не нравится, -- сказал Изя, криво улыбаясь. -- Как-то ты не так со мной разговариваешь.

-- А ты мне весь не нравишься! -- сказал Андрей. -- Ты зачем мне голову забивал, будто Красное Здание -- это миф? Ты же знал, что это не миф. Ты же мне врал. Зачем?

-- Это что -- допрос? -- спросил Изя.

-- А ты как думаешь? -- сказал Андрей.

-- Я думаю, что ты себе голову сильно зашиб. Я думаю, тебе надо умыться холодненькой водичкой и вообще прийти в себя.

-- Дай сюда папку, -- сказал Андрей.

-- А пошел ты на ...! -- сказал Изя, вставая. Он сильно побледнел.

Андрей тоже встал.

-- Поедешь со мной, -- сказал он.

-- И не подумаю, -- сказал Изя отрывисто. -- Предъяви ордер на арест.

Тогда Андрей, леденея от ненависти, не спуская с Изи глаз, медленно расстегнул кобуру и вытащил пистолет.

-- Идите вперед, -- приказал он.

-- Идиот... -- пробормотал Изя. -- Совершенно свихнулся...

-- Молчать! -- гаркнул Андрей. -- Вперед!

Он ткнул Изю стволом в бок, и Изя послушно заковылял через улицу. Видимо, у него были стерты ноги, он сильно хромал.

-- От стыда же подохнешь, -- сказал он через плечо. -- Проспишься -- от стыда сгоришь...

-- Не разговаривать!

Они подошли к мотоциклу, полицейский ловко откинул полог в коляске, и Андрей показал туда стволом пистолета.

-- Садитесь.

Изя молча и очень неуклюже уселся. Полицейский быстро вскочил в седло. Андрей сел позади него, сунув пистолет в кобуру. Двигатель взревел, застрелял, мотоцикл развернулся и, подскакивая на выбоинах, помчался обратно к прокуратуре, распугивая психов, утомленно и бессмысленно бродивших по сырой от выпавшей росы улице.

Андрей старался не смотреть на Изю, скорчившегося в коляске. Первый запал прошел, и он испытывал теперь что-то вроде неловкости -- как-то все произошло слишком уж быстро, слишком торопливо, впопыхах, как в том анекдоте про медведя, который катал зайца в люльке без дна. Ладно, разберемся...

В предбаннике прокуратуры Андрей, не глядя на Изю, приказал полицейскому зарегистрировать задержанного и доставить его наверх к дежурному, а сам, шагая через три ступеньки, поднялся к себе в кабинет.

Было около четырех часов -- самое горячее время. В коридорах стояли у стен или сидели на длинных, отполированных задами скамьях подследственные и свидетели, вид у всех у них был одинаково безнадежный и сонный, все почти судорожно зевали и таращились осоловело. Дежурные время от времени вопили от своих столиков на весь дом: "Не разговаривать! Не переговариваться!" Из-за обитых дерматином дверей следственных камер доносился стук пишущих машинок, бубнящие голоса, слезливые вопли. Было душно, нечисто, сумрачно. Андрея замутило -- захотелось вдруг заскочить в буфет и выпить чего-нибудь бодрящего: чашку крепкого кофе или хотя бы просто рюмку водки. И тут он увидел Вана.

Ван сидел на корточках, прислонившись к стене спиной, в позе бесконечно терпеливого ожидания. На нем была своеобычная ватная стеганка, голова втянута в плечи, так что ворот стеганки оттопыривал уши, круглое безволосое лицо спокойно. Он дремал.

-- Ты что тут делаешь? -- спросил Андрей удивленно.

Ван открыл глаза, легко поднялся и сказал, улыбнувшись:

-- Арестован. Жду вызова.

-- Как арестован? За что?

-- Саботаж, -- сказал Ван тихонько.

Здоровенный детина в испачканном плаще, дремавший рядом, тоже открыл глаза, верное -- один глаз, потому что другой заплыл у него фиолетовым фингалом.

-- Какой саботаж?! -- поразился Андрей.

Сторінка 12

Назад Далі

1....10 11...13 14...40

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.