Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Гадкие лебеди

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 13

-- А затем, что все валится в пропасть, а мы хихикаем и шутим. Пируем во время чумы. По-моему, стыдно, господа.

-- Ну, хорошо, Павор, -- примирительно сказал Виктор. -- Скажите что-нибудь серьезное. Пусть не умное, но серьезное.

-- Не желаю серьезного, -- объявил доктор Р. Квадрига. -- Пьянки. Ночки. Фу!

-- Цыц!-- Сказал ему Виктор. -- Дрыхни себе... Правильно, Голем, давайте поговорим хоть раз о чем-нибудь серьезном. Павор, начинайте, расскажите нам про пропасть.

-- Опять хихикаете? -- Сказал Павор с горечью.

-- Нет, -- сказал Виктор. -- Честное слово -- нет. Я ироничен -- может быть. Но это происходит потому, что всю свою жизнь я слышу болтовню о пропастях. Все утверждают, что человечество катится в пропасть, но доказать ничего не могут. И на поверку всегда оказывается, что весь этот философский пессимизм -- следствие семейных неурядиц или нехваткой денежных знаков...

-- Нет, -- сказал Павор. -- Нет... Человечество валится в пропасть, потому, что человечество обанкротилось...

-- Нехватка денежных средств, -- пробормотал Голем.

Павор не обратил на него внимания. Он обращался исключительно к Виктору, говорил, нагнув голову и глядя изподлобья.

-- Человечество обанкротилось биологически -- рождаемость падает, распространяется рак, слабоумие, неврозы, люди превратились в наркоманов. Они ежедневно заглатывают сотни тонн алкоголя, никотина, просто наркотиков, они начали с гашиша и кокаина и кончили ЛСД. Мы просто вырождаемся. Естесвенную природу мы уничтожили, а искусственная уничтожит нас. Далее, мы обанкротились идеологически -- мы перебрали уже все философские системы и все их дискредитировали, мы перепробовали все мыслимые системы морали, но остались такими же аморальными скотами, как троглодиты. Самое страшное в том, что вся серая человеческая масса в наши дни остается той же сволочью, какой была всегда. Она постоянно требует и жаждет богов, вождей, порядка, и каждый раз, когда она получает богов, вождей и порядок, она делается недовольной, потому что на самом деле ни черта ей не надо, ни богов, ни порядка, а надо ей хаоса, анархии, хлеба и зрелищ; сейчас она скована железной необходимостью еженедельно получать конвертик с зарплатой, но эта необходимость ей претит, и она уходит от нее каждый вечер в алкоголь и наркотики... Да черт с ней, с этой кучей гниющего дерьма, она смердит и воняет десять тысяч лет и ни на что больше не годится, кроме как смердеть и вонять. Страшное другое -- разложение захватывает нас с вами, людей с большой буквы, личностей. Мы видим это разложение и воображаем, будто оно нас не касается, но оно все равно отравляет нас безнадежностью, подтачивает нашу волю, засасывает... А тут еще это проклятье -- демократическое воспитание: эгалитэ, фратерните, все люди -- братья, все из одного теста... Мы постоянно отождествляем себя с чернью и ругаем себя, если случается нам обнаружить, что мы умнее ее, что у нас иные запросы, иные цели в жизни. Пора это понять и сделать выводы -- спасаться пора.

-- Пора выпить, -- сказал Виктор. Он уже пожалел, что согласился на серьезный разговор с санитарным инспектором. Было неприятно смотреть на Павора. Павор слишком разгорячился, у него даже глаза закосили. Это выпадало из образа, а говорил он, как все аденты пропастей, лютую банальщину. Так и хотелось ему сказать: бросьте срамиться, Павор, а лучше повернитесь-ка профилем и иронически усмехнитесь.

-- Это все, что Вы мне можете ответить? -- Осведомился Павор.

-- Я могу Вам еще посоветовать. Побольше иронии, Павор. Не горячитесь так. Все равно Вы ничего не можете. А если бы и могли, то не знали бы что. -- Павор иронически усмехнулся.

-- Я-то знаю, -- сказал он.

-- Ну-с?

-- Есть только одно средство прекратить разложение...

-- Знаем, знаем, -- легкомысленно сказал Виктор. -- Нарядить всех дураков в золотые рубашки и пустить маршировать. Вся Европа у нас под ногами. Было.

-- Нет, -- сказал Павор. -- Это только отсрочка. А решение одно: уничтожить массу.

-- У вас сегодня прекрасное настроение, -- сказал Виктор.

-- Уничтожить девяносто процентов населения, -- сказал Павор. -- Может быть, даже девяносто пять. Масса выполнила свое назначение -- она породила из своих недр цвет человечества, создавший цивилизацию. Теперь она мертва, как гнилой картофельный клубень, давший жизнь новому кусту картофеля. А когда покойник начинает гнить, его пора закапывать.

-- Господи, -- сказал Виктор. -- И все это только потому, что у Вас насморк и нет пропуска в лепрозорий? Или может быть, семейные неурядицы?

-- Не притворяйтесь дураком, -- сказал Павор. -- Почему Вы не хотите задуматься над вещами, которые вам отлично известны? Из-за чего извращают самые светлые идеи? Из-за тупости серой массы. Изза чего войны, хаос, безобразия? Из-за тупости серой массы, которая выдвигает правительства, ее достойные. Из-за чего золотой век так же безнадежно далек от нас, как и во времена оного? Из-за тупости, косности и невежества серой массы. В принципе, Гитлер был прав, подсознательно прав, он чувствовал, что на Земле слишком много лишнего. Но он был порожден серой массой и все испортил. Глупо было затевать уничтожение по расовому признаку. И кроме того, у него не было настоящих средств уничтожения.

-- А по какому признаку собираетесь уничтожать Вы? -- Спросил Виктор.

-- По признаку незаметности, -- ответил Павор. -- Если человек сер, незаметен, значит, его надо уничтожить.

-- А кто будет определять, заметный это человек или нет?

-- Бросьте, это детали. Я Вам излагаю принцип, а кто, что и как это детали.

-- А чего это ради Вы связались с бургомистром? -- Спросил Виктор, которому Павор надоел.

-- То есть?

-- На кой черт Вам этот судебный процесс? Молчите, Павор! И ведь всегда так с Вами, со сверхчеловеками. Собираетесь перепахивать мир, меньше, чем на три миллиарда трупов не согласны, а тем временем -- то беспокоитесь о чинах, то от трипера лечитесь, то за малую корысть помогаете сомнительным людям обделывать темные делишки.

-- Вы все-таки полегче, -- сказал Павор. -- Видно было, что он сбесился. -- Вы же сам пьяница и бездельник...

-- Во всяком случае, я не затеваю дутых политических процессов, не берусь переделывать мир.

-- Да, -- сказал Павор. -- Вы даже на это не способны, Банев. Вы всего-навсего богема, то-есть, короче говоря, подонок, дешевый фразер и дерьмо. Вы сами не знаете, чего Вы хотите и делаете только то, что хотят от Вас. Потокаете желаниям таких же подонков, как Вы, и воображаете поэтому, что Вы потрясатель основ и свободный художник. А вы просто поганый рифмач, из тех, которые расписывают общественные сортиры.

-- Все это правильно, -- согласился Виктор. -- Жалко только, что Вы не сказали этого раньше. Понадобилось Вас обидеть, чтобы Вы это сказали. Вот и получается, что Вы -- гаденькая личность, Павор. Всего лишь один из многих. И если будут уничтожать, то и Вас уничтожат. По принципу незаметности: философствующий санитарный инспектор? В печку его!

Интересно, как мы выглядим со стороны, подумал он. Павор отвратителен... Ну и улыбочка! Что это с ним сегодня? А Квадрига спит, что ему ссоры, серая масса и вся эта философия... А Голем развалилися, как в театре, рюмочка в пальцах, рука за спинкой кресла, ждет кто кому и чем врежет. Что-то Павор долго молчит... Аргумент подбирает, что ли?

-- Ну, хорошо, -- сказал, наконец, Павор. -- Поговорили и будет.

Улыбочка у него исчезла, глаза снова сделались как у штурбанфюрера. Он бросил на стол кредитку, допил коньяк и, не прощаясь, ушел.

Виктор почувствовал приятное разочарование.

-- Все-таки для писателя Вы отвратительно разбираетесь в людях, -- сказал Голем.

-- Это не мое дело, -- сказал Виктор легко. -- Пусть в людях разбираются психологи из департамента безопасности. Мое дело улавливать тенденции повышенным чутьем художника... И к чему Вы это говорите? Опять "Виктуар, перестаньте бренчать!"

-- Я Вас предупреждал, не трогайте Павора.

-- Какого черта, -- сказал Виктор. -- Во-первых, я его не трогал. Это он меня трогал. А во-вторых он свинья. Вы знаете, что он помогает бургомистру упечь Вас под суд?

-- Догадываюсь.

-- Вас это не волнует?

-- Нет. Руки у них коротки. То-есть, у бургомистра руки коротки, и у суда.

-- А у Павора?

-- А у Павора -- руки длинные, -- сказал Голем. -- И поэтому перестаньте при нем бренчать. Вы же видите, что я при нем не бренчу.

-- Интересно, при ком Вы бренчите, -- проворчал Виктор.

-- При Вас я иногда бренчу. У меня к Вам слабость. Налейте мне коньяку.

-- Прошу, -- Виктор налил. -- Может, разбудим Квадригу? Что он, в самом деле, не защитил меня от Павора.

-- Нет, не надо его будить. Давайте поговорим. Зачем Вы впутываетесь в эти дела? Кто Вас просил угонять грузовик?

-- Мне так захотелось, -- сказал Виктор. -- Свинство задерживать книги. И потом, меня расстроил бургомистр. Он покусился на мою свободу. Каждый раз, когда покушаются на мою свободу, я начинаю хулиганить... Кстати, Голем, а может генерал Пферд заступиться за меня перед бургомистром.

-- Чихал он на Вас вместе с бургомистром, -- сказал Голем. -- У него своих забот хватает.

-- А Вы ему скажите, пусть заступится. А не то я напишу разгромную статью против Вашего лепрозория, как Вы кровь христианских младенцев используете для лечения очковой болезни. Вы думаете, я не знаю, зачем мокрецы приваживают детишек? Они, во-первых, сосут из них кровь, а во-вторых -- растлевают. Опозорю Вас перед всем миром. Кровосос и растлитель под маской врача, -- Виктор чокнулся с Големом и выпил. -- Между прочим, я говорю серьезно. Бургомистр принуждает меня написать такую статью. Вам, конечно, это тоже известно.

-- Нет, -- сказал Голем. -- Но это не существенно.

-- Я вижу, Вам все не существенно, -- сказал Виктор. -- Весь город против Вас -- не существенно. Вас отдают под суд -- не существенно. Санитарный инспектор Павор раздражен вашим поведением -- не существенно. Модный писатель Банев тоже раздражен и готовит гневное перо -- опять же не существенно. Может быть, генерал Пферд -- это псевдоним господина президента? Кстати, этот всемогущий генерал знает, что вы -- коммунист?

-- А почему раздражен писатель Банев? -- Спокойно спросил Голем. -- Только не орите так, Тэдди оборачивается.

-- Тэдди -- наш человек, -- возразил Виктор. -- Впрочем, он тоже раздражен -- его заели мыши. -- Он насупил брови и закурил сигарету. -- Погодите, что это вы меня спрашивали... А, да. Я раздражен потому, что Вы не пустили меня в лепрозорий. Все-таки я совершил благородный поступок. Пусть даже глупый, но ведь все благородные поступки глупы. И еще раньше я носил мокреца на спине.

-- И дрался за него, -- добавил Голем.

-- Вот именно. И дрался.

-- С фашистами, -- сказал Голем.

-- Именно с фашистами.

-- А у Вас пропуск есть? -- Спросил Голем.

-- Пропуск... Вот Павора Вы тоже не пускаете, и он на глазах превратился в демофоба.

-- Да, Павору здесь не везет, -- сказал Голем. -- Вообще он способный работник, но здесь у него ничего не получается. Я все жду, когда он начнет делать глупость. Кажется, уже начинает.

Доктор Р. Квадрига поднял взлохмаченную голову и сказал:

-- Крепко. Вот пойду, и там посмотрим. Дух вон. -- Голова его снова со стуком упала на стол.

-- А все-таки, Голем, -- сказал Виктор, понизив голос. -- Это правда, что Вы коммунист?

-- Мне помнится, компартия у нас запрещена, -- заметил Голем.

-- Господи, -- сказал Виктор. -- А какая партия у нас разрешена? Я же не о партии спрашиваю, а о Вас...

-- Я -- как видите, разрешен, -- сказал Голем.

-- В общем, как хотите, -- сказал Виктор. -- Мне-то все равно. Но бургомистр... Впрочем на бургомистра Вам наплевать. А вот если дознается генерал Пферд...

-- Но мы же ему не скажем, -- доверительно шепнул Голем. -- Зачем генералу вдаваться в такие мелочи? Знает он, что есть лепрозорий, в лепрозории -- какой-то Голем, мокрецы какие-то, ну и ладно.

-- Странный генерал, -- задумчиво сказал Виктор. -- Генерал от лепрозория... Между прочим, с мокрецами у него скоро, наверное, будут неприятности. Я это чувствую повышенным чутьем художника. В нашем городе прямо-таки свет клином сошелся на мокрецах.

-- Если бы только в городе, -- сказал Голем.

-- А в чем дело? Это же просто больные люди, и даже, кажется, не заразные.

-- Не хитрите, Виктор. Вы прекрасно знаете, что это не просто больные люди. Они даже заразные не совсем просто.

-- То есть?

-- То есть Тэдди, например, заразиться от них не может. И бургомистр не может, не говоря уже о полицмейстере. А кто-нибудь другой может.

-- Вы, например.

Голем взял бутылку, с удовольствием посмотрел ее на свет и розлил коньяк.

-- Я тоже не могу.

-- А я?

-- Не знаю. Вообще все это -- гипотеза. Не обращайте внимания.

-- Не обращаю, -- грустно сказал Виктор. -- А чем они еще необыкновенны?

-- Чем они необыкновенны? -- Повторил Голем. -- Вы могли сами заметить, Виктор, что все люди делятся на три большие группы. Вернее, две большие, и одну маленькую... Есть люди, которые не могут жить без прошлого, они целиком в прошлом, более или менее отдаленном. Они живут традициями, обычаями, заветами, они черпают в прошлом радость и пример. Скажем, господин президент. Чтобы он делал, если бы у нас не было нашего великого прошлого? На что бы он ссылался и откуда бы он взялся вообще. Потом есть люди, которые живут настоящим и не желают знать будущего и прошлого. Вот вы, например. Все представления о прошлом вам испортил господин президент, в какое бы прошлое вы не заглянули, везде вам видится все тот же господин президент. Что же до будущего, вы не имеете о нем ни малейшего представления, по-моему боитесь иметь... И, наконец, есть люди, которые живут будущим. В заметных количествах появились недавно. От прошлого они совершенно справедливо не ждут ничего хорошего, а настоящее для них -- это только материал для построения будущего, сырье... Да они, собственно, живут-то уже в будущем... На островках будущего, которые возникли вокруг них в настоящем... -- Голем, как-то странно улыбаясь, поднял глаза к потолку. -- Они умны, -- проговорил он с нежностью, -- они чертовски умны -- в отличие от большинства людей. Они все, как на подбор талантливы, Виктор. У них странные желания и полностью отсутствуют желания обыкновенные.

-- Обыкновенные желания -- это, например, женщины...

-- В каком-то смысле -- да.

-- Водка, зрелища?

-- Страшная болезнь, -- сказал Виктор. -- Не хочу... И все равно непонятно... Ничего не понимаю. Ну, то, что умных людей сажают за колючую проволоку -- это я понимаю. Но почему их выпускают, а к ним не пускают...

-- А может быть, это не они сидят за колючей проволокой, а вы сидите.

Виктор усмехнулся.

-- Подождите, -- сказал он. -- Это еще не все непонятно. Причем здесь, например, Павор? Ну, ладно -- меня не пускают, я -- человек посторонний. Но должен же кто-то инспектировать состояние постельного белья и отхожих мест? Может быть, у вас там антисанитарные условия.

-- А если его интересуют не санитарные условия?

Виктор в замешательстве посмотрел на Голема.

-- Вы опять шутите? -- Спросил он.

-- Опять нет, -- ответил Голем.

-- Так он что, по-вашему -- шпион?

-- Шпион -- слишком емкое понятие, -- возразил Голем.

-- Погодите, -- сказал Виктор. -- Давайте начистоту. Кто намотал проволоку и поставил охрану?

-- Ох, уж эта проволока, -- вздохнул Голем. -- Сколько об нее порвано одежды, а эти солдаты постоянно страдают поносом. Вы знаете лучшее средство от поноса? Табак с портвейном. Точнее, портвейн с табаком.

Сторінка 13

Назад Далі

1....11 12...14 15...21

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.