Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Гадкие лебеди

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 1

1. Глава первая

Когда Ирма вышла, аккуратно притворив за собой дверь, длинноногая, по-взрослому вежливо улыбаясь большим ртом с яркими как у матери губами, Виктор принялся старательно раскуривать сигарету. Это не ребенок, думал он ошеломленно. Дети так не говорят. Это даже не грубость, -- это жестокость, и даже не жестокость, а просто ей все равно. Как будто она нам тут теорему доказала, просчитала все, проанализировала, деловито сообщила результат и удалилась, подрагивая косичками, совершенно спокойная. Превозмогая неловкость, Виктор посмотрел на Лолу. Лицо ее шло красными пятнами, яркие губы дрожали, словно она собиралась заплакать, но она, конечно, не думала плакать, она была в бешенстве.

-- Ты видишь? -- Сказала она высоким голосом. Девчонка, соплячка... Дрянь! Ничего святого, что ни слово-то оскорбление, словно я не мать, а половая тряпка, о которую можно вытирать ноги. Перед соседкой стыдно! Мерзавка, хамка...

Да, подумал Виктор, и с этой женщиной я жил. Я гулял с нею в горах, я читал ей Бодлера, и трепетал, когда прикасался к ней, и помнил ее запах... Кажется даже дрался из-за нее. До сих пор не понимаю, что она думала, когда я читал ей Бодлера? Нет это просто удивительно, что мне удалось от нее удрать. Уму непостижимо, и как она меня выпустила? Наверно, я тоже был не сахар. Наверное, я и сейчас не сахар, но тогда я пил еще больше чем сейчас, и к тому же полагал себя большим поэтом.

-- Тебе, конечно, не до того, куда там, -- говорила Лола. -- Столичная жизнь, всякие балерины, артистки... Я все знаю. Не воображай, что мы здесь ничего не знаем. И деньги конечно, бешенные, и любовницы, и бесконечные скандалы... Мне это, если хочешь ты знать, безразлично, я тебе не мешала, ты жил как хотел...

Вообще ее губит то, что она очень много говорит, в девицах она была тихая, молчаливая, таинственная. Есть такие девицы, которые от рождения знают, как себя надо вести. Она знала. Вообще то она и сейчас ничего, когда сидит, например, молча, на диване с сигаретой, выставив колени... Или заломит вдруг руку за голову и потянется. На провинциального адвоката это должно действовать чрезвычайно... Виктор представил себе уютный вечерок, этот столик придвинут к тому вон дивану, бутылка, шампанское шипит в фужерах, перевязанная ленточкой коробка шоколаду и сам адвокат, закованный в крахмал, галстук бабочкой. Все как у людей, и вдруг входит Ирма... Кошмар, подумал Виктор. Да она же несчастная женщина.

-- Ты сам должен понимать, -- говорила Лола, -- что дело не в деньгах, что не деньги сейчас все решают. -- Она уже успокоилась, красные пятна пропали. -- Я знаю, ты по своему честный человек не взбалмошный, разболтанный но не злой. Ты всегда помогал нам, и в этом отношении никаких претензий я к тебе не имею. Но теперь мне нужна не такая помощь. Счастливой я себя назвать не могу, но и несчастной тебе не удалось меня сделать. У тебя своя жизнь у меня -- своя. Я, между, прочим, еще не старуха, у меня еще многое впереди.

Девочку придется забрать, подумал Виктор, она уже все, как будто, решила. Если оставить Ирму здесь, в доме начнется ад кромешный... Хорошо, а куда я ее дену? Давай-ка честно, предложил он себе. Только честно. Здесь надо честно, это не игрушка... Он очень честно вспомнил свою жизнь в столице. Плохо, подумал он. Можно конечно взять экономку. Значит, снять постоянную квартиру... Да не в этом же дело: девочка должна быть со мной, а не с экономкой... Говорят, дети, которых воспитали отцы, -- самые лучшие дети. И потом она мне нравится, хотя она очень странная девочка... И вообще, я должен. Как честный человек, как отец. И я виноват перед нею. Но то все литература. А если честно? Если честно -- боюсь. Потом она будет стоять передо мной, по-взрослому улыбаться большим ртом, и что я сумею ей сказать? Читай больше читай, каждый день читай, ничем тебе больше не нужно заниматься, только читай. Она это и без меня знает, а больше мне сказать ей нечего. По тому и боюсь... Но и это еще не совсем честно. Не хочется мне, вот в чем дело. Я привык один. Я люблю один. Я не хочу по-другому... Вот как это выглядит, если честно. Отвратительно выглядит, как и всякая правда цинично выглядит, себялюбиво, гнусненько... Честно...

-- Что же ты молчишь? Спросила Лола. -- Ты так и собираешься молчать?

-- Нет-нет, я слушаю тебя, -- поспешно сказал Виктор.

-- Что ты слушаешь? Я уже полчаса жду, когда ты изволишь отреагировать. Это же не только мой ребенок, в конце концов...

А с ней тоже надо честно? -- Подумал Виктор. Вот уже с ней мне совсем не хочется честно. Она, кажется, вообразила себе, что такой вопрос я могу решить тут же, за двумя сигаретами.

-- Пойми, -- сказала Лола, -- я ведь не говорю, чтобы ты взял ее на себя. Я же знаю, что ты не можешь, и слава богу, что ты не возьмешь ты ни на что такое не годен. Но у тебя же связи есть, знакомства, ты все-таки известный человек, ты помоги ее устроить! Есть же у нас какие-то привилегированные заведения, пансионаты, специальные школы. Она ведь способная девочка, у нее к языкам способности, и к математике, и к музыке...

-- Пансионат, -- сказал Виктор. -- Да конечно... Пансионат. Сиротский приют... Нет-нет, я шучу. Об этом стоит подумать.

-- А что тут думать? Любой был бы рад устроить своего ребенка в хороший пансионат или в специальную школу. Жена нашего доктора...

-- Слушай Лола, -- сказал Виктор. -- Это хорошая мысль, я попробую что-нибудь слелать. Но на это нужно время, это не так просто. Я, конечно напишу...

-- Напишу! Ты весь в этом. Не писать надо, а ехать лично, пороги обивать! Ты же все равно здесь бездомник! Все равно только пьянствуешь и с девками путаешься. Неужели так трудно для родной дочери...

О, черт, подумал Виктор, так ей все и объясни. Он снова закурил, поднялся и прошел по комнате. За окном темнело, и по-прежнему лил дождь, крупный, тяжелый, неторопливый-дождь, которого было очень много и который явно никуда не торопился.

-- Ах, как ты мне надоел! Сказала Лола с неожиданной злостью. Если бы ты только знал, как ты мне надоел...

Пора идти, подумал Виктор. Начинается священный материнский гнев, ярость покинутой и все такое прочее;все равно сегодня я ничего ей не отвечу. И ничего не стану ей обещать.

-- Ни в чем на тебя нельзя положиться, -- продолжала она, -- негодный муж бездарный отец... Модный писатель, видите ли дочь родную воспитать не сумел... Да любой мужик понимает в людях больше, чем ты! Ну что ты делаешь? От тебя же никакого проку. Я одна из сил выбиваюсь, не могу ничего. Я для нее нуль, для нее любой мокрец в сто раз важнее чем я. Ну ничего, ты еще спохватишься! Ты ее не учишь, так они ее научат! Дождешься еще, что она тебе будет в рожу плевать, как мне...

-- Брось, Лола, -- сказал Виктор, морщась. -- Ты все-таки знаешь, както. Я отец, то верно, но ты же мать. Все у тебя кругом виноваты...

-- Убирайся! -- Сказала она.

-- Ну вот что, -- сказал Виктор. -- Ссориться я с тобой не намерен. Решать с бухты-барахты я тоже ничего не намерен. Буду думать. А ты...

Она теперь стояла, выпрямившись, и прямо-таки дрожала, предвкушая упрек, готовая с наслаждением ринуться в свару.

-- А ты, -- спокойно сказал он, -- постарайся не нервничать. Чтонибудь придумаем. Я тебе позвоню.

Он вышел в прихожую и натянул плащ. Плащ был еще мокрый. Виктор заглянул в комнату Ирмы, чтобы попрощаться, но Ирмы не было. Окно было раскрыто настежь, в подоконник хлестал дождь. На стене красовался транспарант с надписью большими красивыми буквами: 'Прошу никогда не закрывать окно'. Транспарант был мятый, с надрывами и темными пятнами, словно его неоднократно срывали и топтали ногами. Виктор прикрыл дверь.

-- До свидания, Лола, -- сказал он. Лола не ответила.

На улице было уже темно. Дождь застучал по плечам, по капюшону. Виктор ссутулился и сунул руки в карманы. Вот в этом скверике мы в первый раз поцеловались, думал он. А вот этого дома тогда не было, а был пустырь, а за пустырем свалка, там мы охотились с рогатками на кошек, а сейчас я что-то ни одной не видел. И ничего мы тогда не читали, а у Ирмы полна комната книг. Что такое была в мое время 12-ти летняя девчонка? Конопатое хихикующее существо, бантики, чулки, картинки с зайчиками и белоснежками, всегда парочками-троечками, шу-шу-шу, кульки с ирисками, испорченные зубы. Чистюли, ябеды, а самые лучшие из них-точно такие же, как мы: коленки в ссадинах, дикие рысьи глаза и пристрастие к подножкам. Времена новые наконец, что ли наступили? Нет, подумал он. Это не времена. То есть и времена, конечно, тоже... А может быть она у меня вундеркинд? Случаются же вундеркинды. Я-отец вундеркинда. Почетно, но хлопотно, и не столько почетно, сколько хлопотно, да в конце концов и не почетно вовсе, а так... А вот эту улочку я всегда любил, потому что она самая узкая. Так, а вот и драка. Правильно, у нас без этого нельзя, мы без этого никак не можем. Это у нас здесь испокон веков. И двое на одного...

На углу стоял фонарь. У границы освещенного пространства мокнул автомобиль с брезентовым верхом, а рядом с автомобилем двое в блестящих плащах пригибали к мостовой третьего-в черном и мокром. Все трое с натугой и неуклюже топтались по булыжнику. Виктор остановился, потом подошел поближе. Непонятно было, что тут собственно происходит. На драку не похоже: никто никого не бьет. На возню от избытка молодых сил не похоже тем более-не слышно азартного гиканья и жеребячьего ржания... Третий в черном вдруг вырвался, упал на спину, и двое в плащах сейчас же повалились на него. Тут Виктор заметил, что дверцы машины распахнуты, и подумал, что этого черного либо недавно вытащили, либо пытаются туда запихнуть. Он подошел вплотную и рявкнул:

-- Отставить!

Двое в плащах разом обернулись и несколько мгновений смотрели на Виктора из под надвинутых капюшонов. Виктор заметил только, что они молодые и что рты у них разинуты от напряжения, а затем они с невероятной быстротой нырнули в автомобиль, стукнули дверцы, машина взревела и умчалась в темноту. Человек в черном медленно поднялся, и, разглядев его, Виктор отступил на шаг. Это был больной из лепрозория -- 'мокрец' или 'очкарик', Как их здесь называли за желтые круги вокруг глаз, -- в плотной черной повязке, скрывающей нижнюю половину лица. Он мучительно тяжело дышал, страдальчески задрав остатки бровей. По лысой голове стекала вода.

-- Что случилось? -- Спросил Виктор.

Очкарик смотрел не на него, а мимо, глаза его выкатились. Виктор хотел обернуться, но тут его с хрустом ударило в затылок, и когда он очнулся, то обнаружил, что лежит лицом вверх под водосточной трубой. Вода хлестала ему в рот, она была желтоватая и ржавая на вкус. Отплевываясь и кашляя, он отодвинулся и сел, прислонившись спиной к кирпичной стене. Вода, набравшаяся в воротник, поползла по телу. В голове гудели и звенели колокола, трубили трубы и били барабаны. Сквозь этот шум Виктор разглядел перед собой худое темное лицо. Мальчишечье лицо. Знакомое. Где-то я его видел. Еще до того, как у меня лязгнули челюсти. Он подвигал языком, пошевелил челюстью. Зубы были в порядке. Мальчик набрал под трубой пригорошню воды и плеснул ему в глаза.

-- Милый, -- сказал Виктор. -- Хватит.

-- Мне показалось, -- сказал мальчик серьезно, -- что вы еще не очнулись.

Виктор осторожно засунул руку под капюшон и ощупал затылок. Там была шишка-никаких раздробленных костей, даже крови не было.--

-- Кто же это меня? Задумчиво спросил он. -- Надеюсь не ты?

-- Вы сможете идти, господин Банев? -- Сказал мальчик. -- Или позвать кого-нибудь? Видите ли, для меня вы слишком тяжелый.

Виктор вспомнил, кто это.

-- Я тебя знаю, -- сказал он. -- Ты -- Бол-Кунац, приятель моей дочери.

-- Да, -- сказал мальчик.

-- Вот и хорошо. Не надо никого звать и не надо никому говорить а давай-ка немножко посидим и опомнимся.

Теперь он разглядел, что с Бол-Кунацем тоже не все в порядке, на щеке у него темнела свежая царапина, а верхняя губа припухла и кровоточила.

-- Я все-таки позову кого-нибудь, -- сказал Бол-Кунац.

-- Стоит ли?

-- Видите ли, господин Банев, мне не нравится, как у вас дергается лицо.

-- В самом деле? -- Виктор ощупал лицо. Лицо не дергалось... -- Это тебе только кажется... А теперь мы встанем. Что для этого необходимо? Для этого необходимо подтянуть под себя ноги... -- Он подтянул под себя ноги, а ноги показались ему не своими.

-- Затем, слегка оттолкнувшись от стены, перенести центр тяжести таким образом... -- Ему никак не удавалось перенести центр тяжести, что-то мешало. 'Чем же это меня? -- Подумал он. -- Да ведь как ловко...'

-- Вы наступили себе на плащ, -- сообщил мальчик, но Виктор уже сам разобрался со своими руками и ногами, со своим плащом и оркестром под черепом. Он встал. Сначала пришлось придерживаться за стенку, но потом дело пошло лучше.

-- Ага, -- сказал он. -- Значит, ты меня оттащил до этой трубы. Спасибо.

Фонарь стоял на месте, но не было ни машины, ни очкарика. Ничего не было. Только Бол-Кунац осторожно гладил свою ссадину мокрой ладонью.

-- Куда же они все делись? -- Спросил Виктор. Мальчик не ответил.

-- Я тут один лежал? -- Спросил Виктор. -- Вокруг никого больше не было?

-- Давайте я вас провожу, -- сказал Бол-Кунац. -- Куда вам лучше идти? Домой?

-- Погоди, -- сказал Виктор. -- Ты видел, как они хотели схватить очкарика?

-- Я видел, как вас ударили, -- сказал Бол-Кунац.

-- Кто?

-- Я не разглядел. Он стоял спиной.

-- А ты где был?

-- Видите ли, я лежал здесь за углом...

-- Ничего не понимаю, -- сказал Виктор. -- Или у меня с головой что-то почему, собственно, ты лежал за углом? Ты там живешь?

-- Видите ли, я лежал, потому что меня ударили еще раньше. Не тот, который вас ударил, а другой.

-- Очкарик?

Они медленно шли, стараясь держаться мостовой, чтобы на них не лило с крыш.

-- Н-нет, -- ответил Бол-Кунац, подумав. -- По-моему, они все были без очков.

-- О, господи, -- сказал Виктор. Он полез рукой под капюшон и потрогал шишку. -- Я говорю о прокаженном, их называют очкариками. Ну, знаешь, из лепрозория? Мокрецы...

-- Не знаю, по-моему они все были вполне здоровы, -- сдержанно произнес Бол-Кунац.

-- Ну-ну! -- Сказал Виктор. Он ощутил некоторое беспокойство и даже остановился. -- Ты что же, хочешь меня уверить, что там не было прокаженного? С черной повязкой, весь в черном...

-- Это никакой не прокаженный! -- С неожиданной запальчивостью сказал Бол-Кунац. -- Он поздоровее вас...

Впервые в этом мальчике обнаружилось что-то мальчишечье и сразу исчезло.

-- Я не совсем понимаю, куда мы идем, -- помолчав, сказал он прежним серьезным до бесстрастия тоном. -- Сначала мне показалось, что вы направляетесь домой, но теперь я вижу, что мы идем в противоположную сторону.

Виктор все еще стоял, глядя на него сверху вниз. Два сапога -- пара, подумал он. Все просчитал, проанализировал и деловито решил не сообщать результата. Так он мне и не расскажет, что здесь было а может быть уголовники? Новые знаете ли, времена... Чепуха, знаю я нынешних уголовников...

-- Все правильно, -- сказал он и двинулся дальше. -- Мы идем в гостиницу, я там живу.

Мальчик, прямой, строгий и мокрый шагал рядом. Преодолев некоторую нерешительность, Виктор положил руку ему на плечо. Ничего особенного не произошло -- мальчик стерпел. Впрочем, он вероятно решил, что его плечо понадобилось в утилитарных целях, как подпорка для травмированного.

-- Должен тебе сказать, -- самым доверительным тоном сообщил Виктор, -- что у вас с Ирмой очень странная манера разговаривать. Мы в детстве говорили не так.

-- Правда? -- Вежливо сказал Бол-Кунац. -- И как же вы говорили?

-- Ну, например, этот твой вопрос у нас бы звучал так: Чиво?

Бол-Кунац пожал плечами.

-- Вы хотите сказать, что это было лучше?

-- Упаси бог. Я хочу только сказать, что это было бы естественнее.

-- Именно то, что наиболее естественно, -- заметил Бол-Кунац, -- менее всего подобает человеку.

Виктор ощутил какой-то холод внутри. Какое-то беспокойство. Или даже страх. Словно в лицо ему расхохоталась кошка.

-- Естественное всегда примитивно, -- продолжал между прочим Бол -- Кунац. -- А человек -- существо сложное, естественность ему не идет. Вы понимаете меня, господин Банев?

-- Да, -- сказал Виктор, -- конечно...

Было нечто удивительно фальшивое в том, что он отечески держал руку на плече этого мальчишки, который не мальчишка. У него даже заныло в локте. Он осторожно убрал руку и сунул ее в карман.

-- Сколько тебе лет? Спросил он.

-- Четырнадцать, -- рассеяно ответил Бол-Кунац.

-- А-а...

Любой другой мальчик на месте Бол-Кунаца непременно заинтересовался бы этим раздражающе -- неопределенным 'а-а', но Бол-Кунац был не из любых мальчиков. Он ничего не сказал. Его не занимали интригующие междометия. Он размышлял над соотношением естественного и примитивного. Он сожалел, что ему попался такой неинтелигентный собеседник, да еще ударенный по голове...

Они вышли на проспект президента. Здесь было много фонарей, и попадались прохожие, торопливые, согнутые многодневным дождем мужчины и женщины. Здесь были освещенные витрины, и озаренный неоновым светом вход в кинотеатр, где под навесом толпились очень одинаковые молодые люди неопределенного пола, в блестящих плащах до пяток. И над всем этим сквозь дождь сияли золотые и синие заклинания: "Президент -- отец народа", "Легион свободы -- верный сын президента", "Армия наша грозная слава"... Они по инерции шли по мостовой, и проехавший автомобиль, рявкнул сигналом, загнал их на тротуар и окатил грязной водой...

-- А я думал тебе лет восемьдесят, -- сказал Виктор.

-- Чиво-чиво? -- Противным голосом спросил Бол-Кунац, и Виктор с облегчением засмеялся. Все-таки это был мальчик, обыкновенный нормальный вундеркинд, начитавшийся Гейбора, Зурзмансора, Фремма и может даже осиливший Шпенглера.

Сторінка 1

Далі

2 3...19 20 21

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.