Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Дни затмения

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 7

- Это за мной! - сказал он с отчаянием.

Малянов с трудом оторвался от своих бумаг.

- Что ты сказал?

- Ты все-таки засел за свою проклятую работу.. - продолжал мальчик, отползая до такте в самый угол - Я все проспал, а ты опять засел за эти проклятые формулы... Я же предупредил тебя... Эх, ты, Галилей задрипанный...

В дверь зазвонили снова.

Малянов, заранее хмурясь, вышел в прихожую и щелкнул замком. На пороге стоял приятной внешности мужчина лет тридцати в потертых джинсах и какой-то курточке, накинутой прямо поверх майки, - по-домашнему. А на ногах у него вместо ботинок были шлепанцы, тоже по-домашнему.

- Прошу извинить, - сказал он, прижимая руку к сердцу. - Но мне сказали, что мой Витька у вас...

- Витька?

- Вы знаете, он у нас парнишка с фантазиями... Уж извините, если он вас утомил, но у него манера появилась: натворит что-нибудь, а потом удерет, спрячется у соседей, навыдумывает там с три короба...

- Прошу, - сказал Малянов сухо.

Он и сам не мог объяснить себе, чем не нравился ему этот вежливый папаня, явно и очевидно угнетенный невоспитанностью и самовольством своего капризного сына. Они вместе вошли в комнату, и папаня прямо с порога залебезил:

- Ну что ж ты, Витька... Что ты, в сам деле, вытворяешь. Ну, пошли домой, пошли... Хватит. Подумаешь, графин раскокал. Будто тебя за это бить будут. Пошли. Мама там плачет, волнуется... Пошли, а?

Мальчик, молча поджав по-взрослому губы, принялся послушно слезать с тахты, а папаня все продолжал говорить, как заведенный:

- Беда мне с ним, беда и беда. Хоть к врачам обращайся. Растет дикий, как камышовый кот. Не признает, ну, ни малейшей строгости... Витя, застегни, пожалуйста, сандалики... свалятся... Вы только представьте себе: ну я - мужик, ладно, но матери-то каково, Дмитрий Андреевич!..

- Алексеевич, - машинально поправил Малянов.

- Разве? А мне сказали: Андреевич.

- Кто сказал?

- Да в жакте какая-то тетка... Ты готов, Витька? Ну пошли... Извините, ради бога, за беспокойство. Ох, дети, дети...

Мальчик взялся за протянутую руку мужчины и только сейчас глянул на Малянова, и взгляд у него был такой странный, что Малянов подобрался и, преодолевая неловкость, проговорил:

- М-м-м... Вы простите, но... Документы ваши... Все-таки чужой ребенок... Разрешите взглянуть...

- Ну конечно, ну ясно! - всполошился мужчина, хлопая себя по карманам курточки и джинсов. - Мы же здесь я живем, в этом же ломе, только в четвертом подъезде... Милости прошу, в любой момент... Будем очень рады... Вот, пожалуйста, - он протянул Малянову маленькую аккуратную визитную картонку - Полуянов Александр Платонович, работаю на СНУ-16, главный инженер... так что человек довольно известный... Прошу, так сказать, любить и жаловать. Очень было приятно познакомиться, но в будущем лучше было бы встречаться в более приятной ситуации, правильно? Извините, еще раз, Витька, попрощайся с Дмитрием Андреевичем и скажи "спасибо".

- До свидания, - сказал мальчик без выражения. - Спасибо.

И Малянов остался в прихожей один.

Он вернулся к столу, швырнул поверх бумаг визитную карточку и встал около распахнутого окна так, чтобы видеть свой подъезд. Ртутный фонарь мертво светил сквозь черную листву. Прошла заплетающимся шагом парочка в обнимку и скрылась в палисаднике. Две старухи молчали, сидя рядышком на скамеечке около подъезда. Из дома никто не выходил.

Тогда Малянов перегнулся через стол и снова взял в руки визитку. Только теперь это была не визитка. Это был маленький прямоугольник очень белого картона, чистый с обеих сторон.

И вдруг за окном заплакал, забился в истерике ребенок: "Ой, не надо! Ой, я больше не буду!.. Ой-ей-ей... я не буду больше!" Малянов тотчас высунулся из окна по пояс - на улике никого, только хлопнула где-то в отдалении дверь и сразу же стихли отчаянные детские вопли.

В два огромных прыжка Малянов пересек вся свою квартиру и оказался на лестнице. И там, конечно, было пусто тоже. Только лежал на верхней ступеньке пролета какой-то непонятный желтый предмет. Это была маленькая сандалия. С правой ноги. Малянов поднял ее, повертел в руках, потом медленно вернулся домой, к столу, где лампа ярко освещала исчирканные, разрисованные кривыми листки, по которым ошалело ползали большие черные мотыльки и всякая крылатая зеленая мелочь.

Он собрался быстро.

Все бумаги, лежавшие на столе, все листки, разбросанные по полу, чистовые страницы статьи с еще не вписанными формулами, графики, таблицы, красиво вычерченные для показа по эпидиаскопу, - все это он аккуратно и ловко собрал, подровнял и сложил в белую папку "Для бумаг". Папка раздулась, и он для вящей прочности перетянул ее хозяйственной резинкой. Потом нашарил в ящике стола черный фломастер и неторопливо со вкусом вывел на обложке: "Д. Малянов. Задача о макроскопической устойчивости".

Закончив все дела, он взял папку под мышку, внимательно оглядел комнату, будто рассчитывал обнаружить что-нибудь забытое впопыхах, и выключил лампу. Стало темно, только светились насыщенным красным светом цифры на дисплее калькулятора. Тогда он выключил и калькулятор тоже.

Он подъехал к дому Вечеровского на велосипеде, которым управлял одной рукой, правой, - потому что под мышкой левой у него была зажата толстая белая папка. Медленно, грузно, словно больной, он сполз с седла, прислонил велосипед к стене и поднялся по лестнице к подъезду.

Дверь была распахнута. В проеме, прямо на пороге, сидел какой-то человек. Он поднял навстречу Малянову лицо, и Малянов узнал Глухова. Лицо у Глухова было измученное, перекошенное и вдобавок измазанное не то сажей, не то краской.

- Не ходите туда, Дмитрий Алексеевич, - проговорил Глухов. - Туда сейчас нельзя.

Он загораживал проход и Малянов молча стоял перед ним и ждал.

- Еще одна папка. Белая. Еще один флаг капитуляции... - Глухов закряхтел и медленно, в три разделения, поднялся на ноги, держась за поясницу В руках у него оказалась серая сильно помятая шляпа. Он нацепил ее на лысину и сейчас же снял.

- Понимаете... - проговорил он. - Никак не решусь уйти. Тошно. Капитулировать всегда тошно. В прошлом веке частенько даже стрелялись, только чтобы не капитулировать...

- В нашем - тоже случалось, - сказал Малянов.

- Да, конечно, конечно. Но в нашем веке стреляются главным образом потому, что стыдятся других, а в прошлом стрелялись, потому что стыдились себя. Теперь почему-то считается, что сам с собою человек всегда сумеет договориться... - он похлопал себя шляпой по бедру. - Не знаю, почему это так. Мы все стали как-то проще, циничнее даже, мы стесняемся краснеть и стараемся спрятать слезы... Может быть, мир все-таки стал сложнее за последние сто лет? Может быть, теперь, кроме совести, гордости, чести, существует еще множество других вещей, которые годятся для самоутверждения?..

Он смотрел выжидательно, и Малянов сказал, пожав плечами:

- Не знаю. Может быть Я не знаю.

- И я тоже не знаю, - сказал Глухов как бы с удивлением. - Казалось бы, опытный капитулянт, сколько времени уже думаю об этом... только об этом... сколько убедительных доводов перебрал... Вот уж и успокоишься будто, и убедишь вроде бы себя, и вдруг заноет. Конечно, двадцатый век - это не девятнадцатый, разница есть. Но раны остаются ранами. Они заживают, рубцуются, и вроде бы ты уже и забыл о них вовсе, а потом переменится погода, и они заноют. И всегда так это было, во все века.

- Это вы про совесть говорите, да?

- Про совесть. Про честь. Про гордость.

- Да, - сказал Малянов. - Все это правильно. Только иногда чужие раны больнее.

- Ради бога! - прошептал Глухов, прижимая шляпу к груди обеими руками. - Я бы никогда не осмелился... Как я могу вас отговаривать или советовать вами Да ни в коем случае!.. Но я все думаю и никак не могу разобраться: почему мы так мучаемся? Ведь совершенно же ясно, ведь каждый же скажет, что поступаем мы правильно... иначе поступить нельзя, глупо поступать иначе... детский сад какой-то, казаки-разбойники... А мы уже давно не дети... Все правильно, все верно... Почему же так мучительно стыдно? Не понимаю! Никак не могу понять.

Тут он вдруг захихикал совершенно неуместно, а потому и мерзко, и принялся махать шляпой кому-то за спиной Малянова. Малянов оглянулся. Там под фонарем, шагах в двадцати от них, стояла женщина - в летах уже полная и почему-то с тростью... или с зонтиком?

- Так что все в порядке! - искусственно бодрым и повышенным голосом провозгласил вдруг Глухов. - Если зуб болит, его беспощадно удаляют. Такова логика жизни. Не так ли, Дмитрий Алексеевич? Ну, желаю вам всяческого...

Он снова захихикал, закивал, заулыбался - ясно было, что делает все это и говорит он исключительно для женщины с тростью, но это было глупо: она стояла слишком далеко, чтобы различать его ужимки. А он снова замахал ей шляпой и ссыпался по лестнице - этак молодо, энергично, по-студенчески - и быстро зашагал к фонарю, все еще продолжая размахивать шляпой. "...Тревоги нашей позади!.. - доносилось до Малянова, - ...солнце снова лето возвестило!.. вот и я!.." Он подошел к женщине, попытался обнять ее за плечи одной рукой, но это у него не получилось - он был слишком мал для такой крупной женщины, тогда он просто взял ее под руку, и они пошли прочь, она сильно прихрамывала и опиралась на трость, а он все размахивал свободной рукой с зажатою в ней шляпой и все говорил, говорил не переставая: "...всяческая суета!.. и совершенно напрасно!.. как я и говорил... ну что ты, маленькая!"

Малянов проводил их взглядом, взял свою папку поудобнее и стал подниматься по лестнице.

Вечеровский открыл ему дверь не сразу. Узнать его было нелегко - Вечеровский словно только что выскочил из пожара. Элегантный домашний костюм изуродован: левый рукав почти оторван, слева же, на животе, большая прожженная дыра. Некогда белоснежная сорочка - в грязных разводах, и все лицо Вечеровского в грязных пятнах, и руки его.

- А! Заходи, - сказал он хрипловато, повернулся к Малянову спиной и пошел в глубь квартиры.

В гостиной все было разгромлено, словно лопнул здесь только что картуз дымного порока. Копоть чернела на стенах, копоть тоненькими нитями плавала в воздухе... Зияла обугленная дыра посреди ковра... И горы рассыпанных, растрепанных книг... и осколки аквариума, и расплющенные обломки звукоаппаратуры... Все искорежено, искромсано и будто опалено адским огнем.

Они прошли в кабинет, где все было, как и прежде, безукоризненно чисто и элегантно, и Малянов, обернувшись на разгром в гостиной, спросил:

- Что это было?

- Потом, - сказал Вечеровский и откашлялся. - Что у тебя?

Тогда Малянов положил на стол свою папку и проговорил сквозь зубы:

- Вот. Они забрали мальчика. Пусть это пока у тебя полежит.

- Пусть, - спокойно согласился Вечеровский. Он поднял к глазам чумазые руки и весь перекосился от отвращения. - Нет, так нельзя. Подожди, я должен привести себя в порядок.

Он стремительно вышел, почти выбежал ив комнаты, а Малянов, оставшись один, прошел к дверям в гостиную и еще раз, теперь уже очень внимательно, оглядел царивший там разгром.

Когда он вернулся к столу, лицо его было угрюмо, а брови он задрал так высоко, как это только было возможно.

Потом он оглядел стол.

Стол был завален папками. Там была толстая черная папка с наклеенной на обложке белой карточкой: "В. С. Глухов. Культурное влияние США на Японию. Опыт количественного и качественного анализа". Там была еще более толстая, чудовищная зеленая папка с небрежной надписью фломастером: "А. Снеговой. Использование феддингов". Собственно, там было даже две таких папки... Там была простенькая серая тощая папка некоего Вайнгартена ("Ревертаза и пр.") и перетянутая "резинкой пачка общих тетрадей (некто У Лужков, "Элементарные рассуждения"), и еще какие-то папки, тетради и даже свернутые в трубку листы ватмана с чертежами.

И там, с краю, лежала белая папка с надписью: "Д. Малянов. Задача о макроскопической устойчивости". Малянов взял ее и, усевшись в кресло, прижал к животу.

Вернулся Вечеровский - свежевымытый, с мокрыми еще волосами, снова весь элегантный и по классу "А": белые брюки, черная рубашка с засученными рукавами, белый галстук, на ногах какие-то немыслимые мокасины.

- Вот так гораздо лучше, - объявил он. - Кофе?

- Что все это значит? - спросил Малянов, показывая на стол.

- Это значит, - сказал Вечеровский, усмехнувшись, - что каждому хочется верить, будто рукописи не горят.

- Значит, все это вот.. - Малянов повел рукой в сторону разгромленной гостиной.

- Не без того, не без того... Итак, кофе?

- Но почему все они притащили это именно тебе?

- А ты? Ты почему?

- Не знаю, - сказал Малянов растерянно. - Я же не знал, что тут у тебя делается... Мне показалось, что... пусть полежат пока у тебя... раз иначе нельзя...

- Вот и им тоже показалось. Всем. В последний раз спрашиваю: кофе?

- Да, - сказал Малянов.

Они пили кофе на кухне, где все сверкало чистотой, все стояло на своих местах и все было только самого высокого качества - на мировом уровне или несколько выше. Папку свою Малянов положил на стол рядом с собою и все время держал ее под локтем.

- Зачем тебе понадобилось связываться с нами? - спрашивал он. - Что за глупая бравада!

- Это не бравада. Это проблема, - Вечеровский отхлебнул кофе из чашечки кузнецовского фарфора и запил ледяной водой из высокого запотевшего стакана. - Посуди сам Снеговой занимался изучением феддингов. Это - радиотехника, прикладная физика, в какой-то степени атмосферная физика. Глухов - специалист по новейшей истории, социолог, "Культурное влияние" его - это чистая социология. У тебя - астрофизика и теория гравитации... Я хочу понять, что общего у всех ваших работ? По-видимому, где-то в невообразимой дали времен они сходятся в точку, и точка эта очень важна для нас... для человечества, я имею в виду, - он снова с аппетитом отхлебнул кофе. - Сверхцивилизация, как я понимаю, это сила настолько огромная, что ее вполне можно считать стихией, а все ее проявления - это как бы проявления нового закона природы. Воевать против законов природы - глупо Капитулировать перед законом природы - стыдно. В конечном счете - тоже глупо. Законы природы надо изучать, а изучив, использовать. Именно этим я и намерен заняться.

- Глупо, - сказал Малянов. - Глупо! - сказал он, все более раздражаясь. - Зачем тебе в это ввязываться? Ты же уникальный специалист... Ты же лучший в Европе. Они же просто убьют тебя, и все.

- Не думаю, - сказал Вечеровский. - Промахнутся. Пойми, они слишком огромны, они все время промахиваются...

- Откуда ты все это можешь знать?

- Господи, - сказал Вечеровский. - Откуда я могу это знать? Ты видел мою гостиную? Промах! А в прошлую субботу... Да что там говорить! Они лупят меня уже вторую неделя. За мою собственную работу. За мою. Собственную. А вы все здесь совсем ни при чем, бедные мои барашки, котики-песики... Ну что, Митька, я-таки умею владеть собой, а?

- Пр-ровались ты!... - сказал Малянов и поднялся. Он был красен и зол.

- Сядь! - сказал Вечеровский, и Малянов сел.

- Налей в кофе коньяк.

Малянов налил.

- Пей. Залпом!

И Малянов осушил чашечку, не почувствовав ни вкуса, ни запаха.

- Ты очень спешишь, - сказал Вечеровский назидательно. - А спешить нам некуда. Предстоит работа... Ты все еще никак не можешь понять, что ничего интересного с нами не произошло. Просто работа. Долгая. Тяжелая. Скорее всего, грязная. Не один год, а может быть, сто лет или тысячу, или миллиард... Опасно? Да, опасно. Заниматься настоящей научной проблемой всегда было опасно. Архимеда зарезали солдаты. Ньютон свихнулся в мистику. Жолио-Кюри умер от лучевой болезни... Научная проблема - это всегда опасно. А тут - настоящая проблема. На всю жизнь.

- Идиот! - сказал Малянов. - Гордыня проклятая, сатанинская... Архимед, Ньютон... Проблему себе отыскал. Здесь детей убивают, а он проблему себе выдумал на миллиард лет вперед...

- Я вижу, они тебя основательно запугали, - сказал Вечеровский, покусывая губу.

- А тебя они не запугали? - спросил Малянов злобным шепотом. - У тебя под твоей проклятой лощеной маской, скажешь, не прячется маленький голенький дрожащий человечек?! Когда у тебя в доме бомбу рвали, этот человечек что - не плакал, не рвался под кровать - забиться в угол, закрыть глаза и ни о чем не думать?.

Вечеровский молчал, опустив белесые ресницы.

- Вот они меня запугали! - заорал вдруг Малянов, крутя у него перед носом потной дулей. - Я ничего не боюсь! Но на совесть свою гирю навесить не позволю! Нет, ради чего? Во имя человечества? За достоинство землянина? За галактический престиж? Вот тебе! Я не дерусь за слова! За себя драться, за семью, за друзей, даже за мальчишку этого чудовищного, которого я раньше и не видел никогда, - пожалуйста! До последнего, без пощады! Но за какие-тестам проблемы?.. Увольте. Это вам не девятнадцатый век! Кому будет принадлежать Галактика через миллиард лет, нам или им? Да плевал я на это!

Он вскочил и забегал по кухне, размахивая руками.

- Нет, вы подумайте только, какой страшный выбор мне предлагают: или мы тебя сделаем директором великолепного современного института, из-за которого два членкора уже глотки друг другу переели, - или мы тебя шлепнем, как гада, или, хуже того, моральным калекой сделаем до конца дней твоих! Ничего себе выбор! Да я в этом своем институте десять нобелевок заложу, понял? Институт - это тебе не чечевичная похлебка, можно его и на право первородства поменять. Не хотите, чтобы я макроскопической устойчивостью занимался, - пожалуйста! Обойдусь! Я в своем институте десять новых идей заложу, двадцать идей, а если вам не понравится еще какая-нибудь, ну что ж, снова поторгуемся!.. И не коптите мне мозги красивыми словами! Через миллиард лет от меня и молекул не останется. А я человек простой, я хочу умереть естественной смертью и совесть свою не пачкать...

Он вдруг замолчал, словно ему заткнули рот, уселся на прежнее место, схватил папку, бросил ее на стол, снова схватил.

- Не знаю, что делать, - сказал он жалобно. - Может быть, они только запугивают?

- Может быть, - сказал Вечеровский.

- Однако Снегового они до смерти запугали.

- Похоже на то.

Сторінка 7

Назад Далі

1 2 3 4 5 6 7 8

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.