Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Далекая радуга
|
|
Бібліотека Страуса - Аркадий и Борис Стругацкие - Далекая радуга |
| |
Повернутись по переліку книжок автора Сторінка 15 - Я трус и преступник, - упрямо повторил Роберт. - Я даже, наверное, хуже, потому что считаю, что все делал правильно. - Трусов и преступников не бывает, - сказал Горбовский. - Я скорее поверю в человека, который способен воскреснуть, чем в человека, который способен совершить преступление. - Не надо меня утешать. Я же говорю, что вы не знаете всего. Горбовский лениво повернул к нему голову. - Роберт, - сказал он, - не тратьте вы зря время. Идите вы к ней. Сядьте рядом... Мне очень удобно лежать, но если хотите, я помогу вам... - Все получается не так, как хочется, - тоскливо сказал Роберт. - Я был уверен, что спасу ее. Мне казалось, что я готов на все. Но оказалось, что на все я не готов... Пойду, - сказал вдруг он. Горбовский следил за ним, как он шагает - сначала широко и уверенно, а потом все медленнее и медленнее, как он все-таки подошел к ней, и сел рядом, и она не отодвинулась. Некоторое время Горбовский смотрел на них, стараясь разобраться, завидует он или нет, а потом задремал по-настоящему. Его разбудило прикосновение чего-то холодного. Он приоткрыл один глаз и увидел Камилла, его вечный нелепый шлем, его вечно постное и угрюмое лицо и круглые немигающие глаза. - Я знал, что вы здесь, Леонид, - сообщил Камилл. - Я искал вас. - Здравствуйте, Камилл, - пробормотал Горбовский. - Наверное, это очень скучно - все знать... Камилл подтащил шезлонг и сел рядом в позе человека с переломленным позвоночником. - Есть вещи поскучнее, - сказал он. - Мне все надоело. Это была огромная ошибка. - Как дела на том свете? - спросил Горбовский. - Там темно, - сказал Камилл. Он помолчал. - Сегодня я умирал и воскресал трижды. Каждый раз было очень больно. - Трижды, - повторил Горбовский. - Рекорд. - Он посмотрел на Камилла. - Камилл, скажите мне правду. Я никак не могу понять. Вы человек? Не стесняйтесь. Я уже никому не успею рассказать. Камилл подумал. - Не знаю, - сказал он. - Я последний из Чертовой Дюжины. Опыт не удался, Леонид. Вместо состояния "хочешь, но не можешь" состояние "можешь, но не хочешь". Это невыносимо тоскливо - мочь и не хотеть. Горбовский слушал, закрыв глаза. - Да, я понимаю, - проговорил он. - Мочь и не хотеть - это от машины. А тоскливо - это от человека. - Вы ничего не понимаете, - сказал Камилл. - Вы любите мечтать иногда о мудрости патриархов, у которых нет ни желаний, ни чувств, ни даже ощущений. Бесплотный разум. Мозг-дальтоник. Великий Логик. Логические методы требуют абсолютной сосредоточенности. Для того чтобы что-нибудь сделать в науке, приходится днем и ночью думать об одном и том же, читать об одном и том же, говорить об одном и том же... А куда уйдешь от своей психической призмы? От врожденной способности чувствовать... Ведь нужно любить, нужно читать о любви, нужны зеленые холмы, музыка, картины, неудовлетворенность, страх, зависть... Вы пытаетесь ограничить себя - и теряете огромный кусок счастья. И вы прекрасно сознаете, что вы его теряете. И тогда, чтобы вытравить в себе это сознание и прекратить мучительную раздвоенность, вы оскопляете себя. Вы отрываете от себя всю эмоциональную половину человечьего и оставляете только одну реакцию на окружающий мир - сомнение. "Подвергай сомнению!" - Камилл помолчал. - И тогда вас ожидает одиночество. - Со страшной тоской он глядел на вечернее море, на холодеющий пляж, на пустые шезлонги, отбрасывающие странную тройную тень. - Одиночество... - повторил он. - Вы всегда уходили от меня, люди. Я всегда был лишним, назойливым и непонятным чудаком. И сейчас вы тоже уйдете. А я останусь один. Сегодня ночью я воскресну в четвертый раз, один, на мертвой планете, заваленной пеплом и снегом... Вдруг на пляже стало шумно. Увязая в песке, к морю спускались испытатели - восемь испытателей, восемь несостоявшихся нуль-перелетчиков. Семеро несли на плечах восьмого, слепого, с лицом, обмотанным бинтами. Слепой, закинув голову, играл на банджо, и все пели: Когда, как темная вода, Лихая, лютая беда Была тебе по грудь, Ты, не склоняя головы, Смотрела в прорезь синевы И продолжала путь... Они, не оглядываясь, вошли с песней в море по пояс, по грудь, а затем поплыли вслед за заходящим солнцем, держа на спинах слепого товарища. Справа от них была черная, почти до зенита, стена, и слева была черная, почти до зенита, стена, и оставалась только узкая темно-синяя прорезь неба, да красное солнце, да дорожка расплавленного золота, по которой они плыли, и скоро их совсем не стало видно в дрожащих бликах, и только слышался звон банджо и песня: ...Ты, не склоняя головы, Смотрела в прорезь синевы И продолжала путь...
|