Бібліотека Страуса - Макс Фрай. Тубурская игра

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 8

— Тоже не любишь Изамон? – сочувственно спросил шеф.

– По-моему, его вообще никто не любит. Удивительно нелепая страна. То есть места-то там красивейшие. Но люди! Никогда не видел такого сборища неприятных личностей в одном месте. Даже самые добродушные толкаются локтями, хватают собеседника за одежду и никогда не отвечают на прямо поставленный вопрос, а орут что-то свое прямо в ухо, такие уж у них манеры. И запах у изамонцев тяжелый, как у больных коз, хотя с виду – обычные жители чирухтского южного побережья, нормально сложенные, здоровые, даже красивые, несмотря на дурацкую одежду... Я, пока сам туда не съездил, вечно спорил с приятелями, бранившими всех изамонцев скопом, – дескать, не говорите глупости, не может целый народ быть плохим. Но с тех пор, как побывал в Цакайсысе, пристыженно помалкиваю. Причем в соседнем Таруне люди чудесные – дружелюбные, чудаковатые и при этом хозяйственные на свой лад; чуть ли не каждый второй – профессиональный художник, остальные – просто любители, разрисовывают даже тротуары, двух похожих домов не сыщешь, а сады такие, что хоть в дерево превращайся, чтобы навек там поселиться. И пахнут тарунцы не хворой козой, как соседи, а морской травой, свежим ночным ветром и древесной корой; то есть, конечно, каждый по-своему, но эти оттенки непременно присутствуют даже у их дальних потомков. Что самое поразительное — это же, по идее, один береговой народ, с общими корнями и единым культурным фундаментом. Современные прибрежные государства Чирухты возникли сравнительно недавно, и сходства между ними куда больше, чем различий, — да вы и сами в курсе, чего я вам лекцию читаю. И посреди всего этого – столь вопиющее исключение, историческая дыра, культурный провал. Словно для жителей Изамона не было ни древнего Приморского Кодекса, ни гильдии Радужных Странников, ни обычаев Дымного Пути – то есть вообще никаких традиций, сформировавших облик соседних стран. Не знаю, что и думать. Как будто кто-то их проклял, этих изамонцев.

— Будешь смеяться, но именно так и обстоят дела, — совершенно серьезно подтвердил сэр Джуффин. – Это очень старая история. Еще в эпоху Халлы Махуна Мохнатого жила прекрасная, но суровая леди по имени Гургулотта Гаргахай, одна из самых могущественных ведьм своего времени. Взглянув на нее, можно было решить, будто леди Гургулотта всегда пребывает в гневе, выслушав приветствие, содрогнуться и удрать подобру-поздорову, но ее поступки были гораздо добрее слов, что само по себе удивительно – обычно оказывается наоборот. Она входила в Сияющую Сотню – так назывался временный союз магов, объединившихся, чтобы помочь Халле Махуну в постройке новой столицы, – и, если верить некоторым источникам, там верховодила – разумеется, негласно, официального предводителя эти гордецы не потерпели бы. Ну а на практике Гургулотте просто невозможно было слова поперек сказать. Бывают такие леди, и счастье, что далеко не все они могущественные колдуньи, а то Мир давным-давно рухнул бы под тяжестью их властных взоров. Впрочем, важно сейчас не это, а то, что однажды Гургулотта Гаргахай отправилась путешествовать по Чирухте – то ли ее предки были оттуда родом, то ли просто захотела развеяться, теперь уже не выяснишь. Зато доподлинно известно, что путешествие было испорчено встречей с какими-то проходимцами, навязавшими себя в качестве проводников. В услугах Гургулотта не нуждалась, но, услышав, что бедняги готовы работать за еду, из жалости пригласила их к костру и предложила поужинать. Однако не зря говорят, что давать волю доброте следует не менее осмотрительно, чем предаваться гневу. Поев, выпив и осмелев, эти двое принялись шуметь, перебивать собеседников, рассказывать дурацкие истории о якобы совершенных ими подвигах, словом, испортили вечер, а в финале даже попытались склонить леди Гургулотту к любовному союзу; впрочем, все это ее только рассмешило. Но когда поутру она обнаружила, что незнакомцы скрылись, прихватив с собой изрядную часть дорожных припасов, рассердилась не на шутку, за все сразу. И сгоряча прокляла не только самих бродяг и их потомков до конца Мира, но и побережье, где имело место столь неприятное происшествие. Не знаю, как в точности звучало ее проклятие, но смысл таков, что земля, поленившаяся разверзнуться под ногами глупых неблагодарных воришек, будет теперь всегда заселена подобным народом, и не видать им вовек ни процветания, ни славы, ни покоя, ни даже чужой доброты.

— Какой ужас, — сказал я. – Так же нечестно! И просто непрактично — зачем увеличивать число неприятных людей? Лучше бы она тем двум дуракам головы оторвала, если уж рассердилась, и дело с концом... Так, выходит, изамонцы не виноваты, что они такие? Это у них вроде болезни? А расколдовать их никто не пробовал? Тот же король Мёнин, например, точно смог бы снять чужое проклятие. И, наверное, не только он.

Сэр Джуффин озадаченно нахмурился.

— До сих пор никому просто в голову не приходило ставить вопрос подобным образом. Такова уж сила своеобразного изамонского обаяния — одни от них шарахаются, другие просто смеются. А что изамонцев надо спасать – это как-то в сознании не укладывается, хотя история о проклятии Гургулотты Гаргахай довольно широко известна, по крайней мере моим ровесникам и тем, кто еще старше.

— Ну, лечим же мы безумцев, — напомнил я. – Вместо того, чтобы смеяться или шарахаться. Хотя некоторые ведут себя так, что изамонцам и не снилось.

— Ты совершенно прав. Теперь самому интересно — почему лично мне ни разу в жизни не захотелось попробовать снять проклятие с этой земли? Ну, положим, чужая доброта им по милости леди Гургулотты не светит. Но просто из любопытства и азарта – почему нет? Я же как раз люблю такие дурацкие задачи, которые кажутся невыполнимыми, пока не найдешь какое-нибудь простое решение, все время лежавшее на виду... Надо будет об этом подумать. Однако до твоего отъезда, сэр Нумминорих, дело вряд ли уладится. Так что придется тебе потерпеть знаменитое изамонское гостеприимство, бедняга.

— Ладно, переживу, — сказал я. – Знахарская практика в Приюте Безумных была не слаще, но я все равно не сбежал. Как же хорошо, что вы рассказали мне о проклятии! Теперь все встало на места. Раньше-то изамонцы меня, стыдно сказать, пугали. Мои спутники уже стонали от смеха, а мне было жутко, представляете?

— Честно говоря, не представляю, — улыбнулся сэр Джуффин. – Раздражать они могут, это да. Но жути в них, по-моему, нет вовсе.

— Не в них самих, а в факте их существования. Когда я увидел прекрасную приморскую страну, заселенную исключительно нахальными дураками без совести, чести и даже мало-мальски сносных манер, это пошатнуло мою картину Мира — целиком. В детстве я думал, что Мир бесконечно добр ко всем своим обитателям. Потом, конечно, выяснилось, что это не совсем так — хотя лично мне-то как раз грех жаловаться. Но я всегда был совершенно уверен, что Мир по меньшей мере не зол. Здесь нет места бессмысленному мучительству. Даже в самых страшных вещах и событиях есть какой-то смысл, пусть не всегда понятный, но явственно различимый, как незнакомый запах. А Изамон оказался серьезным ударом по моей убежденности. И как, скажите на милость, договариваться с Миром, которому перестал верить? Вот чего я тогда испугался. Со временем это прошло, но только потому, что я умею выбрасывать из головы мысли, которые отравляют жизнь. Сказал Миру: «Ладно, наверное, в Изамоне тоже есть смысл, просто я его не понимаю, прости дурака. Давай останемся друзьями». И он на меня вроде не рассердился. Хотя мог бы.

Я думал, шеф поднимет меня на смех, но он только спросил:

— А что, собственно, изменил мой рассказ о Гургулотте Гаргахай? Какой смысл в ее проклятии?

— По-моему, никакого. Но леди Гургулотта при всем ее могуществе – просто человек. А люди могут сколько угодно ошибаться и вообще творить, что хотят. Это меня совсем не тревожит. Смысл – как я себе его представляю — не в наших поступках, а в самой возможности их совершать. Точнее, в многообразии возможностей, которые, по большому счету, суть одна великолепная возможность – быть.

— Самое смешное, что я тоже примерно так думаю, — неожиданно признался сэр Джуффин. И тут же язвительно добавил: — В тех редких случаях, когда даю волю дурной привычке к философствованию. То есть примерно раз в сто лет. Бери с меня пример, мальчик, чаще это делать не стоит.

— Ладно, — согласился я. – Тем более сейчас мне, наверное, следует не думать о смысле, а ехать в порт и искать попутный корабль до этой грешной Цакайсысы.

— Зачем искать попутный, когда можно просто нанять?

— Чтобы моя поездка выглядела как самый настоящий отпуск. Если найму целый корабль, вместо того чтобы купить место в каюте, сразу станет ясно, что я спешу и не считаю денег, следовательно, еду по служебным делам. Капитаны такие штуки очень хорошо понимают. А разговорами о больших доходах их не проймешь. Если мое имя не значится в списке городских богачей, значит, и корабль для своего удовольствия я нанимать не должен. По статусу не положено, и точка.

— Для человека, регулярно размышляющего о смысле бытия, ты очень неплохо знаешь жизнь, — заметил шеф.

Я смущенно ухмыльнулся, довольный его похвалой, и вскочил с места, намереваясь подтвердить свои слова делом – то есть немедленно отправиться в порт, а там так люто торговаться с капитанами, чтобы по столице поползли слухи, будто Тайным сыщикам урезали жалованье. И только на пороге запнулся, вдруг осознав, что не так в нашей затее. И это «не так» не нравилось мне до такой степени, что лучше бы было обойтись без поездки в Тубур, хоть и мечтал я о ней столько лет.

— А как же сэр Макс? – спросил я.

— Что – как же? — Сэр Джуффин так удивился, что даже положил на стол трубку, которую принялся было набивать в честь окончания нашей беседы.

— Вы же сами говорили, что, пока он не умер, у меня не может быть учителя, — напомнил я. – А если я буду учиться сновидениям...

— Нет-нет-нет, никто не умер. – Шеф был столь великодушен, что сразу ответил на вопрос, который я не решился задать. – Искусство сновидений – это совсем другая традиция, к вашим с сэром Максом делам никакого отношения не имеет. Все равно как если бы ты, к примеру, вдруг решил поступить в очередной университет. Или выучиться на портного, на радость твоему приятелю Мелифаро. Так что можешь спать спокойно.

На фоне предстоящей мне командировки в страну сновидцев это прозвучало по-настоящему добрым напутствием.

Как бы мы ни рассуждали о всеобщей нелюбви к изамонцам, а наши корабли в их главный порт Цакайсысу ходят регулярно. Через Изамон пролегают кратчайшие пути в горные государства Тубур и Шинпу, с которыми охотно торгуют столичные купцы. Добираться туда через Тулан или тот же Тарун гораздо приятней, но времени отнимает больше. К тому же во всех прибрежных государствах Чирухты действуют таможенные ограничения и взимаются довольно чувствительные пошлины, а изамонцы уже которое столетие ведут споры, составляют все новые списки правил, сочиняют невообразимо лютые законы, закончив работу, кричат, что все неправильно, и заново садятся переписывать, поэтому таможни у них как не было, так и нет. Для наших экономных торговцев это решающий аргумент, и сейчас Цакайсыса, можно сказать, переживает свой расцвет, хотя более убогого, грязного и малоприспособленного к приему большого числа кораблей порта вообразить невозможно.

Все это я говорю к тому, что найти корабль, следующий в Изамон, оказалось проще простого – в ближайшие дни туда намеревалась отправиться добрая дюжина судов. Выбрать среди них наиболее подходящий вариант было ненамного сложнее. Учеба в Корабельной школе пошла мне на пользу – я знаю, что к чему, и, в отличие от большинства потенциальных пассажиров, не соблазнюсь комфортабельной каютой тяжелого медлительного бахуна, особенно если предстоящий путь проходит в опасной близости от островов Укумбийского моря. Ясно же, что, сколько бы прекрасных, грамотно составленных договоров о ненападении на суда Соединенного Королевства ни подписывал от лица всего Укумби их посол Чекимба Битый Рог, на поведение его соотечественников эти дипломатические достижения оказывают исчезающе малое влияние. Вообще-то, было бы ужасно интересно своими глазами поглядеть на укумбийских пиратов в деле, но позиция пассажира корабля, не способного уйти от погони, представляется мне не слишком удачной для первого знакомства с этими выдающимися людьми.

Поэтому я остановил свой выбор на каруне – пассажирские каюты там похуже, чем на бахуне и даже банфе, место стоит втрое дороже, зато скорость и надежность несравнимо выше. Штука в том, что помимо парусов каруны снабжены магическими кристаллами, в точности как амобилеры, поэтому штиль для них не проблема. Да и укумбийские пираты – проблема сугубо теоретическая. Они не дураки и прекрасно знают, что управлять каруной может только человек, хоть сколько-нибудь сведущий в Очевидной магии. При этом за пределами Угуланда Кодекс Хрембера никому не указ, а руки-то у капитанов чешутся, им только повод дай. Это я понял на собственной шкуре, когда коллеги как следует взялись за мое образование. Уметь колдовать и воздерживаться от этого занятия – все равно что быть поэтом, давшим зарок больше не писать стихов. То есть терпеть, конечно, можно. Но очень не хочется.

Рассказывать о нашем плавании к берегам Чирухты нет смысла. Да и не о чем тут говорить. Для человека с моим нюхом находиться на палубе корабля, вышедшего в открытое море, счастье столь же полное, несомненное и не поддающееся описанию, как, к примеру, посещение лумукитанской бани или куманского Дома Наслаждений в сезон урожая пэпэо. Скажу только, что, если и было у кого-нибудь из команды подозрение, что я отправляюсь по служебным делам, оно рассеялось примерно на третий день пути – когда я окончательно перестал контролировать выражение своего лица и откликаться на собственное имя. Поскольку безумием от меня не пахло и под ногами у команды я не путался, меня оставили в покое, и это был лучший отпуск в моей жизни. Всего-то обязанностей — поесть, поговорить с Хенной, а вечером связаться с сэром Джуффином Халли, который потребовал от меня ежедневных подробных отчетов, вне зависимости от того, насколько бедна событиями будет моя жизнь. Сказал, лучше он сам станет решать, какие новости заслуживают внимания, а какие нет. Дескать, потом, задним числом, вполне может оказаться, что самое важное – это форма облаков, проплывающих над Великим Средиземным морем, и глупо получится, если я не поставлю начальство в известность.

Поэтому о форме облаков я ему докладывал исправно – других-то новостей всяко не было.

За несколько часов до прибытия в Цакайсысу ветер принес первые портовые запахи, и они сами привели меня в чувство, никаких дополнительных усилий не понадобилось. В этом смысле Изамон очень удачное место для нюхача, который хочет быстро прийти в себя после продолжительного морского путешествия. Потому что, когда, к примеру, прибываешь в Капутту, где не только воздух, но и доски с канатами навсегда пропитались ароматами меда, пряностей и цветов, приходится принимать решительные меры. Меня в подобных случаях всегда спасал стакан Джубатыкской пьяни – в принципе достаточно понюхать, а если еще и выпить, состояние блаженной одури перестает быть проблемой как минимум до следующего утра. А с обычным опьянением справиться проще простого. Я этому еще в юности выучился, когда понял, что быть пьяным дольше получаса скучно, а само по себе оно так быстро не пройдет.

Но Цакайсыса сама превосходно меня отрезвила задолго до прибытия, так что я еще пообедать напоследок успел, а заодно переодеться в роскошный зимний придворный костюм эпохи вурдалаков Клакков, специально прихваченный из дома ради укрощения изамонцев. Конечно, в идеале следовало нарядиться по местной моде, прибавив к узким, тонким, как чулки, штанам, едва достигающей пояса куртке и обязательной меховой шапке несколько килограммов драгоценных украшений, но, при всем моем пристрастии к карнавальным переодеваниям, на этот шаг я так и не решился. К счастью, отыскался прекрасный компромисс: старинное лоохи, сшитое из лоскутов драгоценной парчи, отороченное мехом, обильно украшенное пуговицами из шиншийских самоцветов и тряпичными цветами; к нему прилагалось бесформенное подобие тюрбана из серебристых лисьих хвостов и синих перьев птицы сыйсу. Обычно этот наряд висит на манекене, любезно согласившемся охранять вход в нашу лавку, и привлекает взоры досужих зевак, так что продавать его Хенна отказывается наотрез – где еще мы такую рекламу найдем? Но мне одолжила без возражений. Ясно же, что на изамонцев, полагающих меха и блестящие камни вершиной роскоши и символом жизненного успеха, этот костюм должен произвести впечатление столь сокрушительное, что они сочтут меня важной персоной и держаться станут предельно вежливо. Ну, по крайней мере, в трактире никто в миску не плюнет, пробегая мимо, – уже можно жить.

Увидев меня в этом наряде, матросы и вышедшие на палубу пассажиры оцепенели, приготовившись не то взорваться от хохота, не то разбежаться по сторонам, если я вдруг начну кусаться. И только капитан удивленно покачал головой и буркнул: «А что, вариант. Себе, что ли, такое заказать?» Приятно иметь дело с опытным и сообразительным собеседником. Я даже пожалел, что мы уже почти прибыли в порт, а значит, вряд ли успеем подружиться.

С другой стороны, у человека, который так и не подружился с попутчиками, всегда есть время посидеть и подумать, как вести себя дальше. А мне того и требовалось.

Дальнейший маршрут я продумал заранее. До границы с Тубуром всего день неспешной езды, в этом смысле Цакайсыса очень удачно расположена. А дальше – не дорога, сплошное удовольствие. Знай поднимайся все выше и выше, ночуй в любом из многочисленных горных селений – там и накормят, и одеялами снабдят, если своих мало, и песен на ночь споют, сколько даже от мамы в детстве не слышал, а если, паче чаяния, собьешься с пути, охотно подскажут, в какой стороне течет горячая река Аккар, странствие вдоль русла которой рано или поздно приведет доверившегося ей путника в городок Вэс Уэс Мэс. Одна беда с этими горцами: сколько ни уговаривай их взять плату за еду и ночлег, ничего у тебя не выйдет. Зато подарки примут с радостью. Поэтому я запасся несметным количеством детских игрушек, теплых шалей, драгоценных колец и бутылок осского аша – с тех пор, как сэр Макс научил меня уменьшать и прятать между пальцами любую поклажу, размеры и вес дорожной сумки перестали иметь значение, и это, конечно, очень удобно. Я даже амобилер поначалу собирался с собой прихватить, да вовремя сообразил, что толку от него в Чирухте никакого. Потому что, во-первых, согласно незыблемой древней традиции, в Тубурских горах, через которые будет пролегать большая часть моего пути, положено странствовать пешком, даже на верховых животных только груз навьючить дозволяется. А во-вторых, на таком большом расстоянии от Сердца Мира столичная машина будет не ездить, а ползать со скоростью нахлебавшейся супа Отдохновения гусеницы.

Из всего этого следовало, что добираться до границы придется с наемным возницей. Жители Чирухты устанавливают на свои амобилеры чуть ли не по дюжине магических кристаллов – в таком большом количестве они позволяют разогнаться миль до пятнадцати в час, а это все-таки несколько быстрее, чем пешком. Застрять в Цакайсысе без транспорта мне не грозило: общеизвестно, что чуть ли не половина тамошних жителей успешно промышляет извозом, беззастенчиво пользуясь тем, что желание очень быстро покинуть их гостеприимный город даже у скупцов отбивает привычку торговаться.

Что мне действительно надо было обдумать – это как я переживу полдня и ночь в Цакайсысе. Хотелось бы отправиться к границе немедленно. Но до заката оставалась всего пара часов, а местное население, в отличие от нас, в темноте ничего не видит; при этом славный обычай освещать загородные дороги фонарями в Изамоне, увы, не прижился.

К тому же в прошлый приезд я успел выяснить, что ночь в Изамоне почему-то считается таким специальным зловещим временем суток, когда даже самые добропорядочные граждане чуть ли не обязаны творить всякие бесчинства: приставать к незнакомым женщинам, затевать уличные драки, воровать выпивку в лавках, бить соседские окна или хотя бы в чужой суп по трактирам плевать, если на большее удали не хватает. А наемные возницы после заката чудесным образом превращаются в грабителей, к счастью настолько неумелых и трусоватых, что отбиваться от них – скорее потеха, чем настоящая проблема.

Драться я, конечно, умею, как любой мальчишка, выросший на городской окраине, но не люблю – очень уж неприятно начинают пахнуть во время драки люди, включая меня самого. А с тех пор, как сэр Шурф показал мне несколько смертельно опасных приемов, мотивируя это тем, что даже нюхачу может понадобиться защита, я всерьез боюсь кого-нибудь убить. Как человек, начавший учиться Очевидной магии достаточно поздно, я, наверное, лучше прочих могу отследить ее воздействие на самого колдуна. И главная опасность, на мой взгляд, заключается в том, что всякий хорошо отработанный прием только и ждет случая быть примененным на практике. Я хочу сказать, колдовство может совершиться по собственной воле, не дожидаясь твоего решения. Надеюсь, со временем я все-таки привыкну держать его под контролем, а то глупостей можно натворить – страшное дело.

Собственно, именно этого я больше всего опасался, раздумывая о грядущем общении с изамонцами, – себя. В прошлый-то раз ограничилось несколькими синяками, а теперь, если меня совсем допекут, дело может закончиться настоящей бедой.

Однако от ночи в Цакайсысе мне было не отвертеться. Список более-менее приличных гостиниц я составил заранее, опросив не одну дюжину опытных путешественников; деньги тоже приготовил и сложил в купленный на Сумеречном Рынке злобный кошелек – очень полезный сувенир Эпохи Орденов. У нас, в Ехо, он вполне способен оттяпать палец незадачливого карманника, а на таком большом расстоянии от Сердца Мира – только умеренно грозно зарычать. Но я надеялся, что этого достаточно.

«Главное – не забывать, что бедняги не виноваты, — сказал я себе. – Все из-за дурацкого проклятия. Будем считать, это просто очередная практика в Приюте Безумных. Надеюсь, все-таки последняя в моей жизни. Потому что назад можно вернуться через Тарун. А что, отличная идея!»

Пообещав себе столь соблазнительную награду, я приободрился. И заодно вспомнил, как спасался во время знахарской практики: твердил наизусть отрывки из «Маятника Вечности». По сравнению с этим ужасающим текстом любая напасть сразу кажется просто приятным поводом хотя бы ненадолго от него отвлечься. Важно не впасть в другую крайность и не устремиться навстречу неприятностям.

Ступая на шаткий, зато покрытый надежным толстым слоем мусора причал Цакайсысы, по иронии судьбы и прихоти портовых властей именуемый Золотым, я твердил про себя: «Интерпретация – традиционный инструмент десакрализации, а вследствие асимметричного дуализма всякой когнитивной интенции, инициированная интерпретатором экзистенциальная деконструкция может содействовать прецедентному переформированию изначальной концепции...» — и не было в тот момент в Мире человека безмятежней меня.

Полчаса спустя я все еще находился на территории порта – и не потому, что заплутал, как это обычно случается тут со всеми путешественниками, просто порт велик, а я шел неторопливо, глазея по сторонам, даже «Маятник вечности» цитировать перестал – он мне оказался без надобности.

Я хочу сказать, изамонцы больше меня не раздражали, хотя остались столь же горластыми, хамоватыми и бестолковыми, какими я их запомнил. И нелепо пародирующие ритуальные головные уборы соседей-горцев меховые шапки, которые даже в жаркую погоду носит все здешнее мужское население, были на месте. И пахло от них по-прежнему слежавшейся козьей шерстью, но даже это больше не имело значения. Похоже, я здорово недооценил силу воздействия информации о проклятии Гургулотты Гаргахай на мое сознание. То есть я, конечно, надеялся, что теперь мне будет гораздо легче уговорить себя не раздражаться. А на деле и уговаривать не пришлось. Я просто не мог всерьез сердиться на этих бедняг. Вероятно, сказалась наработанная за годы учебы привычка сочувствовать пациентам – говорят, некоторым она успешно заменяет настоящее знахарское призвание; видимо, так и есть.

«Ничего, — думал я, ласково взирая на попытавшегося поставить мне подножку низкорослого типа в грязных розовых лосинах и полуметровой меховой шапке, полагающейся по рангу только местному начальству, — может быть, еще на твоем веку проклятие будет снято. И как же славно вы все тогда заживете». «Бедная девочка, — говорил я себе, провожая взглядом напуганную рычанием моего кошелька портовую воровку, — какая же у нее, в сущности, собачья жизнь. А родилась бы всего в нескольких сотнях миль отсюда, в Таруне, рисовала бы сейчас птиц на ставнях своего дома и горя не знала бы».

Вообще-то я довольно добрый человек – в том смысле, что чужие страдания меня скорее огорчают, чем радуют. И если я в силах чем-то помочь, не стану сидеть сложа руки. А если не в силах, постараюсь хотя бы не сделать хуже. Но такое творилось со мной впервые. Все-таки людям, которые старались мне навредить, я прежде не особо сочувствовал. Мстить не рвался, это правда. Но изводиться из-за их проблем точно не стал бы. А теперь разве только слезы не лил, но к тому, боюсь, шло. Так что в конце концов мне пришлось снова призвать на помощь «Маятник вечности» — чтобы не давать волю жалости, в данной ситуации совершенно бесполезной.

Заодно я наконец выбрался с территории порта, и это была хорошая новость. В городе все же гораздо чище, по крайней мере на центральных улицах, куда я почти сразу вышел, ориентируясь на слабые дуновения приятных запахов – вкусной еды и дыма от хороших ароматных дров. Все-таки что-что, а готовят в Изамоне превосходно. Может быть, потому, что поварами у них становятся только женщины? Я не раз слышал, женщины несколько более устойчивы к чужой ворожбе; возможно, проклятий это тоже касается?

Справедливости ради следует сказать, что прогулка по улицам Цакайсысы оказалась вовсе не столь ужасной, как в мой первый приезд. То ли исторический костюм произвел желанный эффект, то ли отразившееся на моем лице сострадание почиталось в Изамоне разновидностью безумия, и от захворавшего старались держаться подальше. Факт, что никто не наступал мне на ноги, не толкал локтями и не пихал в спину с требованием освободить путь. А что трактирные зазывалы и продавцы любовных услуг за полу лоохи дергали – так это, с точки зрения изамонца, деликатное, почти робкое поведение. Обычно-то они на шею вешаются и не отпускают, пока силой не стряхнешь.

Первая встретившаяся на моем пути гостиница из списка условно приличных называлась «Драгоценный покой великолепного странника». Звучит довольно дико, но для изамонской гостиницы это еще вполне сдержанное название. Пока я шел, мне на глаза попались вывески: «Главный золотой дворец для величайших людей», «Богатый господский дом немыслимого блаженства», «Звездный чертог вельможных повелителей света и тьмы», «Жемчужная обитель неизъяснимо царственной роскоши» — все это были страшенные разваливающиеся лачуги с битыми окнами, завешенными грязными тряпками дверными проемами и мусорными кучами, перегораживающими вход. «Звездный чертог» обходился вовсе без крыши, а «Главный золотой дворец» — без части стены, но это, похоже, ничуть не смущало их владельцев, горделиво лузгающих орешки на крыльце своих хором и громко зазывающих постояльцев.

На этом фоне «Драгоценный покой великолепного странника» выглядел просто прекрасной гостиницей – крепкий трехэтажный дом с умеренно облупившимся фасадом, окна и двери на месте, а у входа вместо традиционной мусорной кучи красовалась вполне опрятная круглая клумба, на которой, впрочем, ничего не росло. Но мне было приятно думать, что семена уже высажены, причем перед посадкой их не стали ни жарить, ни варить – если не из соображений здравого смысла, то хотя бы назло присоветовавшей такой метод соседке.

Хозяин «Драгоценного покоя», темноглазый толстяк в шапке из меха зеленого чангайского зайца, не горлопанил на крыльце, как его коллеги, а спокойно сидел за столом в холле и красил ногти ярко-зеленой краской. Этот забавный обычай, я знаю, завели тарунцы, которых хлебом не корми, дай что-нибудь раскрасить, а уж потом его подхватили по всей Чирухте, включая даже Изамон, где вот уже много столетий придерживаются собственного оригинального стиля в одежде, полагая всех остальных дураками, ничего не смыслящими в красоте и роскоши. Однако яркий маникюр по какой-то неведомой причине пленил их гордые сердца и мгновенно стал таким же способом наглядной демонстрации высокого статуса, как меховые шапки. Так что тарунские умельцы, поспешившие открыть у соседей салоны по разрисовыванию ногтей узорами, озолотились буквально в одночасье.

При моем появлении толстяк тут же отставил в сторону пузырек с краской для ногтей, а в ответ на мое приветствие тоже пожелал мне хорошего дня. Это, по изамонским меркам, как знание придворного этикета в портовом трактире демонстрировать: совершенно неуместно и одновременно так шикарно, что, того гляди, зеваки начнут собираться.

А услышав вопрос, есть ли свободные комнаты, этот достойный человек не стал делать вид, будто ему срочно надо удалиться на важные переговоры с посланником Завоевателя Арвароха, живо интересоваться бедственным состоянием моих мозгов или хвастать близким знакомством своего прадедушки с Пятой Чангайской императрицей. Даже не заявил, что у проходимца вроде меня не хватит денег расплатиться за коврик в его прихожей. Он просто ответил: «Остались три самые лучшие комнаты с роскошной ванной». Цена, к моему изумлению, оказалась не абсурдной, а просто умеренно высокой, так что я даже торговаться не стал, только спросил: «Стоимость ужина включена?» И хозяин, еще несколько секунд поглазев на мой невероятный костюм, согласился, добавив: «Но только еда, без выпивки». То есть не стал говорить, что сразу видно человека, буквально вчера выбравшегося из позорной нищеты. Не начал вспоминать изречения неведомых мудрецов в духе «всякий, кто пытается сэкономить на еде, покрывает себя вечным позором». Не посоветовал проваливать домой, в Соединенное Королевство, и там ежедневно хлебать бесплатные помои за счет своего чокнутого короля. А просто выслушал мой вопрос и ответил, оговорив некоторые дополнительные условия. Понимаете? Думаю, все-таки нет, поскольку вы никогда в жизни не были в Изамоне и не представляете, сколь редкостная удача найти в этой стране собеседника, готового адекватно реагировать на ваши реплики, вместо того чтобы сочинять нелепые оскорбления или беседовать с неведомыми голосами в собственной голове. Все равно что легендарного короля Мёнина в трактире встретить, причем готового выставить угощение, лишь бы вы согласились послушать его разглагольствования о старых добрых временах.

Обещанные мне три комнаты, конечно, оказались одной, разделенной на три части яркими бумажными ширмами, а «роскошная ванная» — каморкой с расставленными по полу тазами и корытами, но к этому я был готов заранее и осознавал, что мне еще крупно повезло. То есть обычно корыто для мытья в изамонской гостинице всего одно, да и то дырявое, а в дальнем углу моих покоев вполне могла обнаружиться умирающая прабабка хозяина – «надо же бедняжке где-то спать, а ты заодно присмотришь, чтобы она мимо горшка не ходила». Я не преувеличиваю, один из моих приятелей однажды именно так и ночевал – дело было за полночь, и искать другую гостиницу у него не оставалось сил.

Накормили меня вкусно и даже не слишком скудно. В награду за такую добросовестность я заказал вино и десерт, которых не хотел, – просто чтобы дать людям еще немного заработать. Хозяин, вопреки местному обычаю, не стал садиться за мой стол и требовать, чтобы я поставил ему выпивку, и его деликатное поведение произвело на меня столь сокрушительное впечатление, что я сам пригласил толстяка составить мне компанию, предложил угощение и завел разговор. Мне пришло в голову, что, если у этого прекрасного человека есть на примете возница, я охотно воспользуюсь его услугами. То есть нанять в Цакайсысе амобилер до тубурской границы – не проблема, тут полгорода промышляет извозом, я уже говорил. Однако я рассудил, что, если возница будет столь же вменяем, как мой новый знакомый, это здорово скрасит мне завтрашний день – путь-то неблизкий, а спасительный «Маятник вечности» мне еще сегодня надоел до смерти.

Но сперва пришлось вежливо расспрашивать хозяина о его великих предках. Эта тема пользуется у изамонцев неизменным успехом и, что особенно важно, довольно редко приводит к шумным ссорам – если, конечно, вы готовы молча слушать рассказчика, всем своим видом выказывая полное одобрение. Но этим искусством я в совершенстве овладел за годы учебы. Человек, умевший извлекать некоторое удовольствие из лекций профессора Пунты Бурумбаха, полагавшего наиважнейшим качеством ученого способность удержать в памяти имена придворных, служивших при всех династиях, начиная с Древней, вполне способен выдержать застольный монолог изамонца – при условии, что обойдется без хватаний за нос, похлопываний по плечу и дружеских подзатыльников. Но Мацуца Умбецис – так звали владельца «Драгоценного покоя великолепного странника» — держался молодцом, даже за рукав меня всего пару раз дернул, говорить не о чем.

Разумеется, его завиральный рассказ о прадедах, надменно поучавших заморских королей, и прабабках, получавших за ночь любви целые повозки драгоценных куанкурохских мехов, был столь же нелеп и абсурден, как речи любого слегка подвыпившего изамонца. Но тут уж ничего не поделаешь, подобные истории у них – важная часть традиции повседневного общения. Если не метешь что попало о славных деяниях предков, значит, не уважаешь ни себя, ни собеседника, за такое и огрести можно – равно как и за отказ слушать чужое вранье. Поэтому я помалкивал, добросовестно кивая в положенных местах, и, похоже, окончательно завоевал расположение хозяина гостиницы, и без того вполне любезного. То есть благополучно дожил до момента, когда можно спрашивать о деле, – серьезный дипломатический успех.

Выслушав мою просьбу порекомендовать надежного возницу, Мацуца Умбецис задумался и с неожиданной для изамонца рассудительностью сказал:

— Все зависит от того, чего ты ждешь от поездки. И сколько готов за нее выложить.

«Ну просто как самый настоящий нормальный, никем не проклятый человек», — умилился я.

И тут же устыдился, поняв, что слишком уж вошел в роль дежурного знахаря Приюта Безумных. При всех своих недостатках изамонцы все же вполне способны обстряпывать кое-какие дела, а некоторые добиваются нешуточных успехов – вон даже ко двору нашего Величества Гурига чирухтские меха поставляют, обскакав многочисленных конкурентов. То есть не такие уж они идиоты, если разобраться. По крайней мере, не все. И, кстати, это означает, что ухо надо держать востро. А то обдерут меня сейчас так, что на обратную дорогу у нашего посла одалживать придется.

— Цена-то вроде у всех одна, — тоном опытного путешественника сказал я. – Четыре короны Соединенного Королевства, я помню.

— Так то когда было, — отмахнулся Мацуца Умбецис. – Теперь шесть. Да не смотри так, я не вру. Хочешь, спроси в городе, все столько берут. Кристаллы ваши уж больно дороги, а толку от них мало.

Я неопределенно пожал плечами. Очень удобный жест. Может означать все что угодно, от «да ладно, не заливай, все равно больше четырех не дам» до «Магистры с тобой, шесть так шесть». Гораздо приятней, чем покорно соглашаться или затевать спор.

— В общем, так, — сказал хозяин гостиницы. – Есть мой кузен Калуцирис. Надежный возница, амобилер у него совсем новый, тридцати лет не прошло, как купил. На полудюжине кристаллов, а не на двух-трех, как у прочих голодранцев, так что быстро поедете. Сиденья богатые, мехом чангайской лисы выстелены, на такое не стыдно задницу умостить и через весь город проехать. Больших людей на границу возил. Даже самого Його Чунгагу из страны Укумби, он у них там очень знатный человек, по-вашему вроде графа.

— О да, — только и смог выговорить я. – Еще бы.

Штука в том, что я прекрасно знал, кто такой Його Чунгага. Замечательная личность, хотя, конечно, никакой не граф и стать таковым не мог бы при всем желании. У них в Укумби с иерархией обстоит так: или ты капитан, или простой пират, или береговой житель. К последним относятся даже не с презрением, а с жалостью, как к совсем пропащим, охотно делятся с ними награбленным добром и снисходительно принимают посильную помощь, всякий раз искренне удивляясь – вот ведь, в море ни разу не был, такой бедняга, а съедобный суп из моллюсков сварить вполне способен, поразительное достижение! Высшей же кастой считаются немногочисленные кораблестроители; думаю, за всю историю Соединенного Королевства ни один Великий Магистр не пользовался столь безоговорочным влиянием на все население, каким по умолчанию обладают суровые укумбийские мастера. Впрочем, плевать они хотели на власть, люди им интересны разве только в качестве товарищей уже построенных и будущих кораблей; поэтому, кстати, без их одобрения науке морской охоты никого обучать не станут, будь ты хоть трижды сыном, внуком и правнуком знаменитейших капитанов.

Так вот, в юности Його Чунгага был одним из матросов на шикке «Злобный Менкал», капитан которой с пьяных глаз, не разобравшись, напал на каруну, следовавшую из Уандука домой, в Ехо. Наши ребята легко справились с пиратами и привезли всю команду в столицу для показательного суда. Посол Чекимба Битый Рог в очередной раз принес официальные извинения Его Величеству Гуригу Восьмому, а его неудачливые земляки дружно отправились в каторжную тюрьму Нунду. Всего на год, потому что долго держать укумбийцев вдали от моря – все равно что пытать, а пытки у нас запрещены. Обычно, если дело обошлось без жертв, их вообще сразу отпускают, ограничившись суровым штрафом, но команде «Злобного Менкала» не повезло – их капитан слишком грубо разговаривал с чиновниками Канцелярии Скорой Расправы, и те в отместку устроили небывало свирепый судебный процесс.

И вот там-то, в Нунде, среди Гугландских болот, внезапно взошла звезда Його Чунгаги. Чтобы не сдуреть от тюремной скуки, он принялся сочинять песни о пиратских походах – сперва настоящих, а потом вымышленных, поскольку истории, свидетелем которых он успел стать, довольно быстро закончились, а вдохновение не иссякало.

Друзья-пираты подняли парня на смех – до сих пор на островах Укумбийского моря сочинять песни было не принято. Зато остальные товарищи по каторге слушали Його Чунгагу открыв рот, заучивали его песни наизусть, а отбыв срок и вернувшись домой, охотно пели их в столичных и провинциальных трактирах. Пиратские баллады Його Чунгаги быстро распространились по Соединенному Королевству и вошли в моду – это стало окончательно ясно после того, как самый знаменитый столичный тенор Екки Балбалао исполнил одну из них на очередном благотворительном концерте для горожан в честь Дня Середины Года.

Так что Його Чунгага вышел из Нунды настоящей знаменитостью. Столичные любители музыки послали за ним амобилер, в складчину наняли для талантливого пирата роскошный дом в Новом Городе, затаскали его по приемам, вечеринкам и концертам; знатные дамы крутили с ним романы, а университетские профессора водили по трактирам; по результатам загулов они писали вдохновенные исследования об особенностях ритма дыхания жителей Укумбийских островов, которые, дескать, и стали залогом уникальности песенной лирики Його Чунгаги.

Однако бедняга страстно мечтал вернуться к прежней пиратской жизни. Как бы удачно ни складывались его дела в Ехо, а для всякого укумбийца, прошедшего в юности обряд посвящения в Морские Охотники, любой другой образ жизни – сущая мука. От долгой жизни на берегу они рано или поздно сходят с ума, и это, к сожалению, не художественное преувеличение.

Но пиратская карьера Його Чунгаги накрылась, как выражается в таких случаях сэр Макс, медным тазом. Укумбийские пираты – народ серьезный. Все капитаны наотрез отказывались брать в команду легкомысленного сочинителя песен, а с прежними соратниками Його Чунгага рассорился еще в Нунде. Безвыходное положение!

Выход, однако, нашелся, причем совершенно неожиданный. Я, собственно, почему так подробно знаю эту историю – сэр Кофа рассказывал, что пожалел горемычного пирата-песенника и лично отвел его к Лысому Комосу, одному из лучших столичных Мастеров Совершенных Снов. Тот сделал для Його Чунгаги несколько дюжин подушек со снами о морских сражениях, и бывшему пирату значительно полегчало. Однако некоторые детали сновидений казались ему недостаточно реалистичными, что неудивительно – Лысый Комос, при всех его талантах и знании жизни, в морском деле не смыслит ни бельмеса. Поэтому в конце концов Його Чунгага решил выучиться мастерить сновидения сам. А Лысый Комос, в отличие от большинства коллег, очень любит учить людей своему искусству. Дай ему волю, вообще только этим бы и занимался, но учениками, говорят, не прокормишься, все-таки готовые подушки для сна гораздо более востребованы.

Його Чунгага оказался очень старательным учеником. И, судя по всему, чрезвычайно способным. Начав заниматься с Лысым Комосом, он быстро утратил интерес не только к пиратским сражениям и сочинению песен, но даже к прекрасным дамам и компанейским профессорам, а на такое аскетическое самоотречение мало кто способен.

Пару лет спустя Його Чунгага покинул Ехо, и одни поговаривали, что он изменил внешность и отправился в Укумби в надежде, что его не узнают и возьмут на какой-нибудь корабль, другие — что бедняга все-таки сошел с ума и отправлен в отдаленный Приют Безумных, третьи же рассказывали о головокружительном романе с какой-то шиншийской принцессой, которая увезла гениального песенника ко двору своего отца. Все сходились на том, что о Його Чунгаге мы еще долго не услышим.

И вот теперь, ужиная в Цакайсысе, я вдруг выяснил, что произошло на самом деле. Если бывший пират нанимал здесь амобилер до тубурской границы, значит, он отправился в горы совершенствоваться в искусстве сновидений. Наверняка по совету своего учителя – Лысый Комос, как и большинство его коллег, сам провел в Тубуре несколько лет, без этого на настоящего мастера не выучишься.

«Вдруг я его там встречу, — подумал я. — Может быть, даже домой вместе поедем – если я найду леди Кегги Клегги и вдруг выяснится, что Його Чунгага тоже обратно в Ехо собрался». Идиллическая картина совместного пения на палубе несущейся на всех парусах каруны как живая предстала перед моим внутренним взором, временно заслонив более актуальные проблемы.

Я вообще тот еще мечтатель. Даже Хенна надо мной посмеивается, а другим я просто не рассказываю, что иногда творится у меня в голове.

— Эй! Ты заснул или колдуешь?

Мацуца Умбецис чувствительно пихнул меня в бок. Однако его можно было простить: я так замечтался, что давно перестал слушать. И вид у меня, наверное, был соответствующий.

— Не колдую, — сказал я. И на всякий случай добавил: — Пока.

Пусть расценивает как скрытую угрозу. Мне с ним еще о цене торговаться. Или с его кузеном, что, в сущности, одно и то же.

— Я говорю, есть еще возница, — сказал хозяин гостиницы. – Этот очень дорого берет – дюжину ваших корон, да и то когда в хорошем настроении.

Я так удивился, что даже возмущаться не стал. Просто спросил:

— А смысл?

Услышав мой вопрос, Мацуца Умбецис натурально преобразился – приосанился, втянул живот, вытаращил глаза и без запинки отбарабанил явно наизусть затверженный рекламный текст:

— Нанять его – великий почет. Все равно что на уладасе Куманского халифа по главной улице проехаться, и чтобы сам Цуан Афия шел среди носильщиков. Наш Рулен Багдасыс – не простой возница, а великий человек. В свое время он побывал у вас в Ехо и в первый же день был представлен ко двору. Говорят, он так понравился вашему королю, что тот пожелал сделать Рулена своим первым министром. Но в дело вмешались ваши завистливые колдуны. Их было больше сотни, а Рулен – один, без помощи и поддержки. После великой, но неравной магической битвы он был околдован, но не сломлен и предпочел спасти свою жизнь, удалившись под покровительство Завоевателя Арвароха, который чрезвычайно высоко оценил выдающиеся способности мудрого господина Багдасыса. Тот мог бы по сей день процветать под покровительством арварохского правителя, но любовь к родине – наша исконно изамонская черта, поэтому, вволю насладившись всеми преимуществами жизни в просвещенном арварохском государстве, Рулен Багдасыс пожелал отправиться домой, а великодушный Завоеватель Арвароха благородно его отпустил, взяв слово когда-нибудь вернуться. Теперь Рулен вынужден зарабатывать деньги на обратный путь. Нанять корабль с командой – удовольствие дорогое. А продавать драгоценности и талисманы, полученные в дар от вашего короля и Завоевателя Арвароха, он не желает. Да и где отыщешь богатого мудреца, готового дать за них настоящую цену?

Я был совершенно сражен. Только в Изамоне поездка с главным городским сумасшедшим в качестве возницы может стоить вдвое дороже, чем путешествие в обществе нормального (хотя бы по местным меркам) человека. Я даже не стал спрашивать, какие комиссионные этот Багдасыс платит моему собеседнику за столь подробную трансляцию его бреда. И так ясно, что немалые. Чтобы изамонец нахваливал другого человека, не начальника и не родственника, бесплатно – само по себе дело невиданное. А уж речь, которую я только что выслушал, наверняка обходится бедному безумцу как минимум в половину гонорара, хоть и способна скорее отпугнуть, чем привлечь клиента, даже любопытного вроде меня. Уж насколько я охоч до приключений и развлечений, а решительно отмел блестящую возможность прокатиться на амобилере любимца Завоевателя Арвароха. И прямо сказал, что чангайские лисы кузена Калуцириса вполне удовлетворят мою потребность в почестях, особенно если означенный кузен хорошенько подумает и скинет цену хотя бы до пяти корон.

На самом деле я совсем не люблю торговаться. Но в Изамоне без этого никак нельзя – здесь любое проявление великодушия считается признаком слабости. Щедрому человеку следует превратиться в скупца, а доброму – закрыть свое сердце, и это, как по мне, наихудшее из последствий проклятия леди Гургулотты. Мы-то, приезжие, в чем перед нею провинились?

Впрочем, вспомнив о проклятии, я тут же снова пожалел бедняг. Я как приехал, так и уеду, а для них это безумие и есть настоящая жизнь. Страшная судьба. Хоть бы сэр Джуффин не забыл о своем намерении придумать, как их можно расколдовать. Или еще кто-нибудь могущественный вроде него. Было бы здорово.

В столь лирическом настроении я подарил хозяину гостиницы одно из колец, приготовленных для гостеприимных горцев, вполне искренне сказал, что беседа с ним доставила мне огромное удовольствие, и удалился спать в надежде, что этот приступ щедрости не приведет к резкому повышению заранее оговоренной цены за ночлег.

Однако Мацуца Умбецис так удивился подарку, что даже о плате за вино и десерт не вспомнил. Хорошо хоть, я сам спохватился, вернулся и положил на стол несколько мелких монет. А он все сидел, молча уставившись на мое кольцо, словно оно было волшебным талисманом древних времен, способным подарить своему обладателю власть над миром и соседскими винными погребами в придачу.

Перед сном я, повинуясь служебному долгу, вкратце пересказал все эти события сэру Джуффину. И, честно говоря, так и не понял, почему он меня так долго и обстоятельно хвалил. Наверное, просто обрадовался, что я не остался в первый же день без копейки денег и верхней одежды, благополучно нашел ночлег и даже ни разу ни с кем не подрался. Редкое, исключительное везение, хорошее начало, добрый знак.

Утро было просто замечательное, ради такого стоило просыпаться на рассвете. Я вообще люблю просыпаться; впрочем, засыпать – ничуть не меньше. И то, и другое похоже на возвращение из путешествия, причем в обоих случаях твердо знаешь, что наконец оказался дома, и поди разберись, когда это правда, а когда самообман. Хотя лично я предпочитаю не разбираться, а просто радоваться. Мама была совершенно права, когда говорила, что болванам живется веселей, чем дотошным умникам, анализирующим все, что под руку подвернется. Я честно опробовал оба варианта и теперь знаю точно.

Поэтому любое утро кажется мне замечательным — кроме разве что нескольких случаев, когда неприятности начинались еще до пробуждения. Однако утро того дня, когда я проснулся в «Драгоценном покое великолепного странника», даже на общем фоне выглядело исключительно прекрасным – просто с учетом места действия и связанных с этим мрачных ожиданий.

Во-первых, меня разбудило благоухание цветов, дыма, горячего масла и пряностей. Пока я спал, на кухне успели растопить печи и заняться приготовлением еды, а на колченогом столике у моего изголовья откуда-то появился букет неказистых, но ароматных зеленых чайш, которые обильно растут на всем южном побережье Чирухты, прямо в песке, питаясь морской водой и птичьим пометом. Местные жители считают их сорняками и редко несут в дом, а вот к нам, в Ехо, чайши возят купцы, искушенные в древней ворожбе драххов и способные продлить жизнь сорванных цветов на все время долгого путешествия; нечего и говорить, что эти грешные чайши стоят у нас каких-то невероятных денег, но расхватывают их мгновенно, еще в порту. «И, — подумал я, вдыхая головокружительно свежий горьковатый аромат чайш, — понятно теперь почему».

Во-вторых, выяснилось, что утреннее солнце над Изамоном светит ничуть не хуже, чем над прочими, никем не проклятыми странами Мира, да и птицы здесь щебечут, не фальшивя, и если это не утешительная новость, то что тогда.

Сторінка 8

Назад Далі

1....6 7...9 10...22

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.