Straus - Читати книжку автора - Макс Фрай. Тубурская игра

— Конечно. Ужасно интересно, как все будет. И зачем я понадобился Датчуху Вахурмаху – это теперь отдельный вопрос. Если не усну в его шапке, так и не узнаю.

— Понимаю, — кивнул он. – Ладно, тогда давай, пока я снова не передумал. Этот твой обет – штука хорошая, но если я еще полчаса подумаю, усомнюсь и в нем.

— Я сам в чем угодно усомнюсь, если полчаса подумаю, — признался я. – Так что лучше и не начинать.

Взял Сонную Шапку Датчуха Вахурмаха и опять ничего не почувствовал – ни страха, ни священного трепета, ни непреодолимого желания немедленно ее надеть, ни даже какого-то особенного запаха – кроме множества ароматов, способных рассказать разве что о хранилище, где она лежала, телеге, в которой ехала, и нескольких людях, недавно державших ее в руках. Запаха Кегги Клегги, кстати, я не учуял, хотя она, по идее, спала в этой шапке сравнительно недавно, в начале зимы. Подумал: может быть, человек уходит в Вечный Сон настолько полностью, что даже запахи забирает с собой? Удивительно в таком случае, что память о нем все-таки остается. И последствия всех сделанных наяву дел.

А потом я лег на свои одеяла, надел шапку и мгновенно заснул, как в яму провалился, даже глаза толком закрыть не успел.

Но мне тогда показалось, наконец-то проснулся.

Я сидел на песке, среди серебристых песчаных дюн, лицом к перламутрово-белому пасмурному небу и наслаждался, вдыхая лучшую в мире смесь ароматов: влажный песок, два дождя, недавний и будущий, горькая степная трава. По привычке вспомнив свою памятку: «Я – нюхач Нумминорих Кута из Ехо...» — снисходительно усмехнулся. Как мало, оказывается, я знал о себе до сих пор. Весь этот так называемый «персональный контекст» — капля в море. Вернее, в целом океане информации, которая наконец мне открылась. Под личиной Нумминориха Куты, завороженного своими скромными способностями нюхача, вечного студента, самого бестолкового из Тайных Сыщиков, веселого мужа и не слишком строгого отца, скрывалось Я — самое могущественное существо во Вселенной, создавшее этот Мир из собственного дыхания, а потом отказавшееся от власти над своим творением, потому что власть – это неинтересно.

Я и сейчас так думаю. Когда ты беспредельно всемогущ, играть приходится в одиночку, потому что других равных тебе игроков нет. А подобное положение вещей быстро надоедает, поэтому лучше заранее придумать, кем прикинуться, когда заскучаешь.

«Можно предположить, будто сейчас я просто сплю и вижу сон, — подумал я. – А чепуха, которую я решил какое-то время полагать правдой о себе, пусть по-прежнему считается правдой. Вся дурацкая человеческая биография, включая сэра Макса, нашего с ним начальника, учителя снов и приятеля-призрака. Забавные персонажи, глупо было бы их отменять. И вся та ерунда о Вечном Сне, которую мне рассказывали, пусть тоже продолжает считаться правдой. Абсурдная нелепость, но в таком деле, чем хуже, тем лучше. Потому что сразу опять становится интересно. Как будто я – просто запутавшийся дурачок, заснувший в шапке какого-то древнего психа и позволивший сбить себя с толку. Как будто мне снова непонятно – причем сразу все. И возможно, даже опасно? Очень здорово! Именно то, что надо».

Это, как я сейчас понимаю, и спасло мою миссию от полного провала на первом же этапе. Никогда не знаешь, какая из слабостей окажется самой сильной твоей стороной. Моей опорой в Вечном Сне стали легкомысленная любовь к развлечениям и готовность сыграть в любую предложенную игру, лишь бы было интересно. Вместо того чтобы упиваться иллюзией собственного всемогущества, я тут же принялся придумывать, как бы от него не заскучать. И решил для начала заняться делом, которое в тот момент казалось мне такой же нелепой, зато забавной выдумкой, как вся предыдущая жизнь некоего Нумминориха Куты, великого, только вообразите, нюхача! Как же меня это тогда смешило, знали бы вы.

Я понял, что уже какое-то время хохочу во весь голос. От моего смеха поднялся ветер, а дюны изменили форму, и я подумал, что бесконечно могущественному существу вроде меня надо быть осторожней, но совершенно не мог держать себя в руках, смеялся и смеялся, пока небо не обрушилось мне на голову дождем серебристого песка, и тогда я наконец вскочил, отряхнул с себя холодную небесную пыль и побежал, громко вопя: «Я – Нумминорих Кута, аммабердин из Триста Тринадцатого созвездия Ау, всемогущий нюхач из Ехо, бирбикан палаверы, я нечаянно создал этот прекрасный мир, играя в Нау Уррагат, когда чихнул, подавившись звездной солью» — и прочую чушь в таком роде. И постепенно приходил в себя, словно бред выводился из организма криком, как отрава рвотными пилюлями.

И вдруг я понял, что проснулся. Удивился, что, оказывается, способен спать не только на ходу, но и на бегу. Остановился. Сказал себе: «Чуть не попался, дурак. Создатель вселенной, понимаешь, выискался. На мелочи, стало быть, не размениваемся, ну-ну». Принялся вспоминать: «Я – нюхач Нумминорих Кута из Ехо...» — и дальше по списку. С этим вроде бы все было в порядке. Оставалось понять, что я делаю в незнакомом городе, на улице, застроенной высокими домами без единого окна... Грешные Магистры, неужели я Куанкурохе? Когда представлял себе их город темных стен, не подозревал, что это настолько величественное зрелище, думал, строения там невысокие, как в тубурских селениях... Так, стоп. Вот это уже ближе к делу. Совсем недавно я был в Тубуре. Или мне снилось, что я там был? В последнее время мне так много всего снилось, что немудрено запутаться. Но теперь-то я точно проснулся. Или нет?..

Я сидел прямо на мостовой, прислонившись спиной к теплой от солнца стене, и вспоминал. Видел слишком много снов – ну да, правильно, потому что учился искусству сновидений. Уже хотя бы поэтому логично предположить, что сейчас я тоже сплю. Мало ли что мне кажется, будто проснулся. Когда просыпаешься по-настоящему, обычно прекрасно знаешь, где находишься, почему и зачем – если только не хвораешь. Но может, я действительно заболел? Поехал в Куанкурох и заболел, бредил всю дорогу – вот же напасть!

Так, еще раз стоп. Если бы я заболел, меня бы не отпустили с корабля в город. Еще чего. На каждом корабле Соединенного Королевства есть знахарь, и совсем бестолковых на морскую службу не берут. Значит – что? Значит, будем считать, что я сплю. Мой учитель Еси Кудеси часто говорил, что лучше вообще всегда считать себя спящим. Если даже на самом деле бодрствуешь, никаких неприятностей от такой концепции не будет, разве что станешь вести себя осторожнее, чем обычно, но это не беда... И снова стоп. Еси Кудеси из тубурского городка Вэс Уэс Мэс. Вот кто-кто, а он совершенно точно есть наяву. «Дядюшка Еси Кудеси, прекрасный человек», — так рассказывала о нем королю Кегги Клегги, которая... Ага! Вот оно. Наконец-то. Вспомнил. Живем.

Я еще долго собирал воедино свои разрозненные воспоминания, сидя на пустынной улице, которая, в конце концов, так от меня устала, что превратилась в большой библиотечный зал, но я не обратил на эту трансформацию никакого внимания. Сон – он и есть сон, не следует ждать от него постоянства. Опора всякого сновидца – он сам. Больше ни на что нельзя полагаться.

На себя, впрочем, тоже нельзя, это я уже начал понимать.

— Ладно, — сказал я вслух. – Как бы там ни было, а я сюда не развлекаться пришел. И не оттачивать мастерство сновидца. Это уже не урок, это работа. Мне нужно увидеть Кегги Клегги. Настоящую. Такую, какова она здесь.

Ничего не произошло, только с ближайшего стеллажа к моим ногам упала книга. Я подумал: возможно, в книге найдется ответ на мой вопрос? И открыл ее наугад.

Там была цветная иллюстрация: укумбийская шикка, несущаяся по морю на всех парусах, нарисованная столь умело, что мне казалось, синий вымпел, подвешенный к мачте, колышется на ветру, и волны бьются о борт, и молодой капитан, стоящий на палубе, подмигивает мне, как старому приятелю, еще немного, и в лицо полетят брызги, а потом в библиотечный зал ворвется свежий морской ветер, и этот пьянящий запах, всегда сводивший меня с ума... Я вдыхал его полной грудью, забыв обо всем, а капитан корабля с любопытством меня разглядывал.

— Кто ты? – спросил он. – Откуда взялся? Я тебя вроде не хотел.

Эх, где же он был раньше со своими вопросами! Еще недавно я мог сообщить любому интересующемуся, что являюсь аммабердином из Триста Тринадцатого созвездия Ау, что бы это ни означало, а потом чистосердечно признаться, что я и есть творец Вселенной, и попросить не сердиться на меня за этот давний грех, совершенный в минуту слабости.

А теперь молча смотрел на капитана и думал: «А действительно, кто я? И откуда взялся? Очень хороший вопрос».

Но привычка – великое дело. Поэтому я сказал:

И, хвала Магистрам, начал кое-что вспоминать.

— А ведь точно! – И капитан расхохотался. – Нумминорих Кута, подумать только. Даже в голову не приходило, что я по тебе скучаю! Но, видимо, так оно и есть. Иначе с чего бы ты здесь объявился?

Я заглянул в его веселые глаза цвета темного золота, и все сразу встало на свои места. Вот как, оказывается, развлекается Кегги Клегги в Вечном Сне. Всегда знал, что она – отличная девчонка. Хотя даже не подозревал, до какой степени.

Но это открытие, хвала Магистрам, не затмило мой разум настолько, чтобы забыть о проверке. По всему выходило, она – самая настоящая. Вернее, он. Но какая разница, кем человек кажется во сне. Тем более в собственном. Да еще и Вечном.

Пока я проверял и раздумывал, язык мой болтал без остановки. За что ему, конечно, большое спасибо. Разговоры в сновидении всегда помогают мне собраться. Видимо, потому, что разговаривать я учился наяву, причем в сравнительно позднем возрасте, и всякий раз, когда берусь за это дело, становлюсь собой, насколько это вообще возможно.

— Если тебе нужен помощник, имей в виду, я закончил Высокую Корабельную Школу. Правда не с отличием. Но только потому, что слишком уж люблю море. Как вдохну этот запах, башка от счастья совсем отключается. И как в таких условиях экзамены сдавать? Но я все равно справился. Вполне могу тебе пригодиться.

— В голову не приходило, что мне может понадобиться помощник, — задумчиво сказал капитан. – Но, получается, нужен? Если уж ты здесь.

Мне была понятна и близка эта логика избалованного сновидца, уже привыкшего к тому, что сновидения подчиняются его воле, но еще не научившегося отслеживать собственные желания, а потому регулярно удивляющегося их немедленному осуществлению – как? Что это? Откуда взялось? Выходит, именно этого я и хотел? Ну ладно, тогда ура.

Сам так порой рассуждаю, причем даже наяву. Хотя этому меня совершенно точно никто не учил, даже мама.

— На самом деле тебе не нужен помощник, — сказал я. – И по мне ты не скучаешь, даже не вспоминаешь никогда. Да и с чего бы? Мы не были друзьями. Штука в том, что ты скучаешь по прадеду, который не может сюда прийти. В такие глубокие сновидения призракам ход заказан. Поэтому Эши прислал сюда меня.

— Что?! – Капитан нахмурился и отступил на несколько шагов, будто опасался, что я могу его покусать. – Ты говоришь ерунду. Моего прадеда звали Хьярма Дикий Лис, он погиб в сражении шестьдесят с лишним лет назад, но перед этим успел научить меня правилам Морской Охоты, наиважнейшее из которых гласит: «Капитан ни о ком не скучает, пока стоит на палубе своего корабля».

— Хорошее правило, — улыбнулся я. – Сам иногда жалел, что не родился укумбийцем.

Капитан ухмыльнулся, довольный моей похвалой. И тогда я, не меняя интонации, принялся читать стишок Эши Харабагуда:

Кегги Клегги, день и ночь,

чей ты сын и чья ты дочь?

Кегги Клегги, свет и тьма,

между ними — ты сама.

Сэр Мелифаро, чья счастливая в целом судьба несколько омрачена тем обстоятельством, что в число его служебных обязанностей входит истребление сортирных демонов, регулярно устраивающих нашествия на дома жителей Ехо, несколько раз брал меня на охоту. Не то чтобы ему требовалась моя помощь, просто мне было интересно поглядеть, а ему – веселее в компании. Сортирные демоны, как я понял из его объяснений, питаются человеческим страхом, поэтому и нападают на людей именно в туалетах, где мы обычно чувствуем себя в полной безопасности, не ждем подвоха и, в случае чего, пугаемся гораздо сильнее, чем в иной обстановке. В арсенале этих удивительных существ есть множество способов напугать беззащитного человека, и в их число входит ужасающий рев. Я слышал его всего один раз, издалека, и вряд ли когда-нибудь забуду.

Так вот, капитан орал так, словно прошел полный курс обучения у сортирных демонов и был лучшим в своем выпуске. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять составлявшие вопль слова и осознать их смысл.

— НЕ СМЕЙ! ЭТО ИМЯ! НИКОГДА! НЕ НАЗЫВАЙ! – рычал он.

Я, честно говоря, совершенно растерялся. Совсем не так я представлял нашу встречу. И не ждал подобных трудностей.

Думал, главной моей проблемой будет вспомнить, кто я такой, где нахожусь и зачем. А потом найти способ добраться до Кегги Клегги. Эши Харабагуд, конечно, говорил, что любые желания сновидца в Вечном Сне немедленно исполняются, но я бы совсем не удивился, окажись, что это не всегда так. Однако мне в голову не приходило, что придется силой заставлять маленькую леди слушать прадедушкин стишок. Был уверен, она обрадуется.

Тем временем Кегги Клегги, которая в настоящий момент предпочитала быть капитаном укумбийской шикки, явно собиралась продемонстрировать мне свои навыки обращения с холодным оружием. Я заранее не сомневался, что саблей капитан владеет в совершенстве. Если уж можешь сам выбирать, кем тебе быть, вряд ли захочешь становиться бестолковым тюфяком, не способным справиться с собственным оружием.

А ведь я, дурак, мог явиться к ней в виде Дрохмора Модиллаха или еще какого-нибудь героя древности. Вызвать на бой, победить, обезоружить, связать по рукам и ногам и тогда уж читать стихи. А теперь уже поздно что-то менять, Эши Харабагуд говорил, что чтение стишка нельзя прекращать. Как всякое могущественное заклинание, прерванное на середине, он мог устроить веселую жизнь – причем не столько мне, сколько Кегги Клегги, которая была объектом его воздействия. Например, проснется – а значит, и проявится наяву – лишь отчасти, только голова или, скажем, левая половина тела. И как в таком виде жить? Ох, даже думать об этом не хочу!

Штука не в том, что мне угрожала настоящая физическая опасность. Тут как раз можно было не слишком беспокоиться. Но храброму капитану вполне могло присниться, что он меня убил или обратил в бегство. Все-таки эта шикка, и море, и острая укумбийская сабля – сновидение Кегги Клегги, она тут хозяйка, как решит, так и будет. И как тогда, скажите на милость, дочитать этот грешный стишок?

Но я, надо признать, молодец – иногда, если припереть меня к стенке. Пока глупая голова в панике обдумывала все вышесказанное и лихорадочно соображала, что делать, я просто сиганул в море. И оттуда продолжил орать:

Кегги Клегги, сон и смех

лучше всех иных потех.

Кегги Клегги, звон и гром,

кто твой ветер, где твой дом?

Всякий раз, когда я произносил имя Кегги Клегги, золотоглазый капитан коротко взревывал от ярости. А на словах «где твой дом?» прыгнул следом за мной.

И не просто прыгнул. Я хорошо знаю этот знаменитый укумбийский прием – прыжок за борт с саблей наголо. Ну, то есть как знаю – из книг и чужих рассказов. Своими глазами до сих пор ни разу не видел. Говорят, в финале прыжка умелый воин может снести две-три вражеские головы одновременно. А уж одну – вообще не вопрос. Чаще всего этот прием применяют против нашего брата угуландского колдуна, который, внезапно оказавшись в неприятной мокрой воде, очень обижается на всех присутствующих и в связи с этим вспоминает несколько дюжин остроумных заклинаний, помогающих не только продырявить вражеский корабль, но и наградить всю его команду хроническим насморком на вечные времена. И их потомков до двенадцатого колена за компанию.

Чтобы спасти свою голову от стремительно приближающейся сабли, всего-то и надо – быстренько нырнуть поглубже. Но заклинание в такой ситуации, конечно, не дочитаешь. В этом, собственно, и состоит смысл атаки.

Вот и я не знал. Если бы хоть на секунду задумался, все бы пропало.

Но я не задумывался. Потому что пока произносил строчку про ветер, вспомнил, какую выволочку устроил мне во сне сэр Джуффин Халли — или все-таки его двойник? Не важно. Важно, что он сердито спрашивал: «Почему ты не поговорил с ветрами?» И это означало, что...

По крайней мере некоторые; по крайней мере во сне. Но я и был сейчас именно во сне, сновидцем и одновременно снящимся, непрошеным гостем в сновидении Кегги Клегги и полновластным хозяином собственного. Значит, если бы я стал ветром, я бы смог продолжать говорить, почему нет.

Быть ветром – это, оказывается, самое прекрасное, что может случиться с живым существом. Каждое мгновение жизни ветра – наслаждение настолько острое, что ни один человек долго не выдержал бы. Но в том и штука, что, когда становишься ветром, человеком быть перестаешь. И вопрос насчет «выдержал» просто не ставится. Чего тут «выдерживать», когда немыслимое наслаждение – это просто твоя жизнь. Норма. Всегда так было и будет теперь – всегда.

Хвала Магистрам, из меня получился очень ответственный ветер. И прежде, чем умчаться прочь, заливаясь счастливым хохотом, который для человеческого уха звучит как свист, он добросовестно дочитал стишок:

Кегги Клегги, не зевай,

убегай и улетай

сразу в тридцать семь сторон.

Кегги Клегги, это сон!

И тогда все исчезло – море, небо, корабль и золотоглазый капитан с саблей, видевший их во сне. А я остался. Похоже, у меня все получилось и Кегги Клегги проснулась сейчас где-то в Тубурских горах, так немыслимо далеко от меня, что можно сказать нигде, никогда. Но мне было плевать.

Я думал, ощущал, понимал – даже не знаю, какое определение будет более точным. Может быть, «осознавал»? Значит, осознавал всем своим невесомым, звонким, бесконечным, прохладным телом, что наконец-то действительно проснулся и стал собой, а вся эта дурацкая каша в голове: «Я — нюхач Нумминорих Кута из Ехо» — дурной предрассветный сон; долгий штиль никому не на пользу, больше я так не попадусь.

«Даже если это – не моя настоящая жизнь, а очередное сновидение, пусть все остается как есть, — думал я, взмывая к изумрудно-зеленому небу, которое появилось, повинуясь моей потребности к нему лететь. – Если это ловушка, я согласен в нее угодить. Если мне суждено погибнуть – да будет так. Зато теперь я – это я. И весь мир – мой. А сейчас я увижу море. Пусть оно будет оранжевым, как небо над Капуттой, всегда мечтал такое увидеть – хотя бы во сне».

То есть я не то чтобы совсем уж сдуру тогда попался. В самом начале я мог выбирать. И выбрал остаться ветром – на любых условиях, любой ценой. Сам от себя такого не ожидал.

Я не знаю, как долго был ветром. Да и существует ли время для того, кто заблудился в Вечном Сне? В этом я совсем не уверен.

По моим ощущениям, я был ветром не просто всю жизнь, а бесконечное множество почти бесконечных жизней. Вообще всегда. С другой стороны, когда я пытаюсь вспомнить хоть какие-то события, которые могли бы служить хронологическими метками, понимаю, что не успело произойти почти ничего, даже небо и море всего трижды изменили цвет, повинуясь моей воле, – при моей любви к переменам на это, пожалуй, и получаса хватило бы.

Я просто летал. Знал, что теперь могу увидеть все моря, все горы, все страны и города этого Мира и прочих миров, чем они хуже. Появятся перед моим взором как миленькие, стоит только их позвать. Но зрелища я откладывал на потом — далекое и, несомненно, сладостное. Сейчас мне с лихвой хватало самого процесса бытия – совершенно естественного для ветра, абсолютно невозможного для почти забытого, но все еще живого человека Нумминориха Куты. И потому невообразимо прекрасного для их бесконечной суммы, которой являлся я.

То есть я теперь знаю, что увидел именно флюгер. А ветер, которым я стал, понятия не имел, что это такое. Ничего удивительного, он был молодым ветром, совсем неопытным, еще ни разу не долетавшим до построенных людьми городов, и флюгеров никогда не встречал. А информация, которой владел Нумминорих Кута, нюхач из Ехо, Тайный Сыщик и прочая, и прочая, была задвинута в такие далекие и темные глубины сознания, что проще весь мир заново сочинить, чем вспомнить, как устроен уже существующий.

Поэтому флюгер в форме стрелы, венчающий высоченный столб, торчащий прямо из моря, я назвал про себя «эта замечательная штука». «Эту замечательную штуку» можно было вертеть и крутить в разные стороны то медленно, то быстро. Зато унести ее с собой не получалось, очень уж прочно закрепили ее на столбе, а я был не слишком сильным ветром, не бурей, тем более не смерчем, способным утащить все, что покажется подходящей добычей. Флюгер двигался и одновременно оставался на месте, чутко повиновался каждому моему дуновению, но не желал становиться моим целиком. Ветер, которым я стал, видел такое впервые и был совершенно зачарован.

Я спал и тогда, когда ветер, которым я был, нанизал на стрелу свое ветреное сердце и засвистел, захохотал от веселого, щекотного блаженства. Что для человека смерть, для ветра – просто еще одно удовольствие; впрочем, острее прочих. Настолько острее, что хочется длить его и длить, даже когда металлическая стрела начинает шевелиться внутри тебя уже по собственной воле, громко, неприятно скрежеща, даже когда скрежет превращается в крик, даже когда крик распадается на слова. И только когда смысл слов внезапно становится тебе понятен, опомнившись, пускаешься наутек. Вернее, пытаешься убежать. Но уже не получается.

— Нумминорих! Ты что творишь, засранец хренов, мать твою через коромысло?!

Ну, честно говоря, я очень приблизительно воспроизвожу то, что услышал в свой адрес. Потому что, во-первых, не понял больше половины прозвучавших ругательств, хоть и считал себя когда-то крупным специалистом в этой области, даже научную работу написал. А во-вторых, те, что я все-таки понял, повторить в вашем присутствии не решусь. Хотя бы потому, что – и это уже в-третьих! – Максу, возможно, будет неловко, если вы узнаете, в каких именно выражениях он доходчиво объяснял мне, что я порой бываю подвержен некоторым заблуждениям.

Потому что это, безусловно, был сэр Макс, а не какое-нибудь дурацкое сонное наваждение. Нюхача не проведешь. К тому же я несколько раз проверил подлинность этого видения — как только пришел в себя и убедился, что снова заключен в человеческое тело. И не потому, что помнил о коварстве сонных наваждений. А просто никак не мог поверить, что сэр Макс действительно способен так ругаться. Я сейчас имею в виду даже не его лексикон, а ярость, которую он вкладывал в каждое свое слово.