Бібліотека Страуса - Макс Фрай. Ворона на мосту

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 8

— Ну, не беда. Посиди, подумай, допей камру. Хочешь, набью тебе трубку?

— Пожалуй.

— Отлично. С меня трубка, с тебя — план действий. Я в тебя верю, сэр Шурф.

Строго говоря, самый простой план действий у меня уже был, так что придумывать еще один казалось мне тщетным усилием. Я просто воспользовался наступившей паузой, чтобы перевести дух. Находиться в обществе Чиффы было интересно, но чрезвычайно утомительно. Я не знал, почему так происходит, и даже не пытался пока найти объяснение, но совершенно не удивлялся, что после давешней беседы с ним проспал трое суток. А после этой, вероятно, усну на год — если и дальше так пойдет.

Выкурив трубку примерно наполовину, я сказал:

— Руки, конечно, надо бы забрать из-под развалин и перепрятать. Это — первым делом. А дальше вот что. Думаю, теперь я снова смогу читать; я имею в виду, не просто читать, но и понимать прочитанное. Этим и займусь. Я совершенно уверен, что существуют книги или рукописи, в которых подробно описано изготовление Перчаток Смерти.

— Почему ты так уверен?

Удивительное дело, но Чиффа выглядел заинтересованным и даже возбужденным. Я-то думал, он и слушать не захочет о моем намерении зарыться в книги.

— Это относительно древнее искусство, как и многие другие ритуалы ордена Ледяной Руки. А маги древности, как я успел убедиться, пеклись о продолжении традиции больше, чем о сохранении тайны. Я хочу сказать, они предпочитали тщательно все записывать, вербуя, таким образом, будущих учеников среди еще нерожденных поколений. Иногда, если речь идет о самых великих тайнах, инструкция может быть разбита на несколько частей, которые вставляются в разные книги — скажем, под видом комментариев. Собрав вместе как можно больше книг, изготовленных в одной книгопечатне примерно в одно время, и сопоставив некоторые их фрагменты, можно совершить удивительные открытия — при условии, что у вас есть свободное время и вдохновение для подобных игр. Я очень любил так развлекаться, особенно в детстве, до поступления в орден. Но и потом привычка копаться в древних текстах и приобретенная сноровка не раз меня выручали.

— Очень интересно, — искренне сказал Чиффа. — Не знал, что все так лихо закручено. У меня-то как раз совсем нет опыта работы с письменными источниками. Продолжай, пожалуйста.

— Для начала, — сказал я, — мне, наверное, следует отправиться домой и порыться в отцовской библиотеке. Она не слишком хороша, но для начала, чтобы освежить некоторые знания, подойдет. По крайней мере, там я смогу спокойно работать и размышлять, не отвлекаясь на регулярные драки с охранниками. Это очень важно. Собственно, мне только и нужно — вычислить по некоторым признакам, к какой эпохе относятся нужные мне сведения и в каких источниках их следует искать. Потом придется собрать подробную информацию об орденских библиотеках, выяснить, где хранятся нужные мне книги. Это трудно, но вполне возможно. Следующий этап — я должен буду совершить несколько внезапных визитов в разные книгохранилища и уйти оттуда живым и с добычей. Это, конечно, работа для Безумного Рыбника, но и я как-нибудь справлюсь. Вряд ли я утратил прежние навыки и способности вместе с безумием. Правильно?

— Правильно. Думаю, в скором времени ты обнаружишь, что не только ничего не утратил, но и очень много приобрел. Прежде ты был неуправляемой стихией, а теперь ты — тот, кто способен обуздать стихию. Практически Мертвый Бог Арвароха. Только живой, — Чиффа подмигнул мне, отобрал давно уже погасшую трубку и принялся тщательно ее чистить.

— Не думаю, что я действительно хоть чем-то похож на Мертвого Бога, который, скорее всего, является плодом воображения невежественных дикарей, — возразил я. — Но если мне удастся разжиться инструкциями, я, скорее всего, смогу изготовить Перчатки Смерти. Вряд ли это труднее, чем расшевелить мертвого.

— Ничего более нудного и утомительного, чем обряд воскрешения мертвеца, не существует, — согласился Чиффа. — Погоди-ка. Хочешь сказать, ты это умеешь? Ну ничего себе. Я, конечно, подозревал, что ты не так прост, как кажется, но не настолько же!

— Умею, да. Собственно, я почему вспомнил: этому ритуалу я научился, собирая крупицы информации из разных книг, именно так, как только что рассказывал. И все у меня прекрасно получилось — если не принимать во внимание тот факт, что я рассчитывал вернуть мертвецов к настоящей жизни, а получил просто трупы, способные шевелиться и издавать звуки. Для меня это была катастрофа. Но ритуал я восстановил и воспроизвел правильно, сейчас только это и важно.

— Да уж, — вздохнул Чиффа. — А ты небось хотел победить смерть? Очень хорошо тебя понимаю. Все мы через это проходим. Очень важный, на мой взгляд, этап развития. Непобедимый противник — наилучшая мотивация для бесконечного самосовершенствования. А смерть и есть самый непобедимый противник.

— Строго говоря, этот противник имеется у каждого живого человека, — заметил я. — Не надо представлять собой нечто исключительное, чтобы осознать собственную смертность. И вполне естественно для человека испытывать по этому поводу, скажем так, некоторое недовольство.

— Зато надо представлять собой нечто исключительное, чтобы противостоять смерти. Не бояться ее, не грустить, размышляя о неизбежности, не испытывать по этому поводу некоторое недовольство, как ты остроумно заметил, а деятельно ей противоборствовать. Это очень важный опыт, сэр Шурф. Даже поражение в такой битве стоит нескольких дюжин побед. В данном случае важно, что битва имела место. Этого достаточно.

— Спасибо, — сказал я. — До сих пор я смотрел на это дело иначе. Думал, тут нечем гордиться — принял желаемое за действительное, потратил несколько лет на погоню за бессмысленным и бесполезным знанием, наломал дров, еще и лиса убил, дурак.

— Какого лиса?

— Обыкновенного серебристого лиса, вашего тезку. Он жил со мной с детства, был совсем ручной, вернее, не ручной, а настоящий друг, прекрасно понимал Безмолвную Речь… Неважно. Я его убил, чтобы оживить, просто больше никого не оказалось под рукой, и в любом случае я был уверен, что это ненадолго. А потом оказалось, что жизни в этом вяло передвигающемся трупе не больше, чем в обгоревшем полене. Честно говоря, меня это подкосило.

— Понимаю, — кивнул Чиффа. — Тут, конечно, ничего не попишешь, что сделано, то сделано. Но теперь ты просто обязан победить смерть. Не «можешь», а именно обязан.

Я адресовал ему вопросительный взгляд. Дескать, в принципе, никаких возражений, но причинно-следственной связи не улавливаю.

— Вопрос цены, — он пожал плечами. — Всего лишь вопрос цены. Когда оплачиваешь свое участие в битве чужими жизнями, победа становится твоим долгом. Священной обязанностью. Это сродни фундаментальному правилу охотников: просто так жизнь не отнимают. Если убил зверя, съешь его мясо, сшей одежду из шкуры или продай добычу тому, кто в ней нуждается, — это нормально. Но убить живое существо и выбросить труп в болото, не использовав мясо и шкуру по назначению, — преступление против самой жизни; рано или поздно она с тобой поквитается. Это понятно?

— Пожалуй.

— Очень хорошо. Теперь смотри: ты убил лиса ради дела, которое расценивал как важную часть своей битвы со смертью. Правильно? Если после этого ты просто помрешь как дурак — в трактирной ли драке, в королевской тюрьме или двести лет спустя в собственной стариковской постели, — я хочу сказать, если твоя битва со смертью будет проиграна, считай, что ты выбросил труп своего приятеля в болото. Зато если ты каким-то, даже мне пока непонятным образом победишь смерть, бессмертие станет вашим общим достоянием. Я не обещаю, что в один прекрасный день этот лис выскочит из кустов и заберется к тебе на колени, но и так может случиться, потому что с человеком, выигравшим главную битву своей жизни, может случиться вообще все что угодно.

Никогда прежде я не думал, что можно стать счастливым только потому, что какой-то человек произносит вслух некоторые слова, складывая их в определенном порядке. Оказалось, бывает и так. Я слушал Кеттарийца и не плакал от счастья только потому, что ни тогда, ни прежде, ни потом, вообще никогда не был человеком, способным заплакать от счастья. Но только поэтому.

— Та же самая история с этими грешными Перчатками, — задумчиво добавил Чиффа. — Отнял ради них две жизни — всё, будь добр, в лепешку расшибись, но Перчатки сделай и используй. Кстати, еще и поэтому я не могу допустить, чтобы Мир рухнул. Такое количество народу ради этого перебил — я и чисел-то таких не знаю. Мои обязательства, как видишь, куда серьезнее, чем твои.

— Ну, как я понимаю, в скором времени это будут наши общие обязательства.

— Мне очень нравится твой подход к делу, коллега. Знал бы, как приятно иметь с тобой дело, давным-давно прибрал бы тебя к рукам.

— Думаю, мне следует отправиться прямо сейчас, — сказал я. — Не знаю, что творится в отцовском доме, давно не интересовался. Возможно, сперва придется наводить там порядок. Ну и вообще глупо терять время, когда ясно, что нужно делать.

— А ничего там не творится. Я не поленился, навел справки, ну и сам поглядел. Стоит пустое здание, люди, которые за ним присматривали, разбежались кто куда в ужасе — а вдруг тебе взбредет в голову пожить дома? Кузены твоего отца и ваше орденское начальство ждут не дождутся известий о твоей гибели, чтобы с легким сердцем затеять имущественную тяжбу. Но пока ты жив, они туда не сунутся. Вот они, преимущества скверной репутации.

— Хорошие новости, спасибо. Значит, можно отправляться прямо туда.

— Можно. Только выслушай один дружеский совет, на прощанье.

Чиффа умолк, нахмурился, немного подумал и добавил:

— И имей в виду, когда я говорю «совет», это значит, что уважение к тебе да и к себе не позволяет мне использовать слово «приказ». Да и с чего бы вдруг я стал тебе приказывать? Но не хотелось бы, чтобы ты всерьез тратил время на размышления, следовать ли моим советам или поступать по-своему. Следовать, обязательно. Обещаю, что тебе не придется об этом сожалеть.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо, что внесли ясность.

— Хорошо. Так вот, совет. Ты, будь любезен, на людях держись так, словно ничего не изменилось. Я имею в виду, продолжай прикидываться Безумным Рыбником. А когда захочешь или для дела понадобится вести себя как нормальный человек, изменяй внешность. Умеешь?

Я покачал головой. Насколько мне было известно, перемена внешности — один из наипростейших фокусов, просто до сих пор мне это было без надобности. Что в детстве, что потом.

— Не беда, дам тебе пару уроков. Ну или сам в книжках поройся, если уж все равно собираешься запереться в библиотеке. Но время от времени обязательно появляйся на публике в обычной, так сказать, роли. Пока никто не понимает, что на смену Безумному Рыбнику пришел человек, способный держать его могущество под контролем, твоя жизнь будет легкой и приятной. Я до сих пор с нежностью вспоминаю те благословенные времена, когда меня самого не принимали всерьез. Пока мог, прикидывался провинциальным карточным шулером, невежественным горцем, для которого какая-нибудь сотая ступень Черной магии — предел возможностей. Но счастье было недолгим, меня довольно быстро раскусили. А у тебя есть шанс как следует поводить за нос эту публику.

— А разве Безумного Рыбника не принимали всерьез?

Не то чтобы это было так уж важно. Просто до сих пор я был совершенно уверен, что все Соединенное Королевство содрогается при виде меня. И мечтает от меня избавиться. И, строго говоря, правильно делает.

— Я понимаю. — Чиффа глядел на меня с искренним сочувствием. — Ты думал, что круче тебя только Лойсо Пондохва и, может быть, еще пара-тройка Великих Магистров. Ты, конечно, жестоко заблуждался, зато был по-своему счастлив. Но теперь тебе придется отыскать иной источник радости. Можешь начинать поиски прямо сейчас, потому что я намерен открыть тебе страшную тайну: почти никому не было дела до Безумного Рыбника. Великие Магистры самых разных орденов полагали, что ты скорее полезен, чем опасен, поскольку уничтожаешь слабейших и практически безвреден для всех остальных. На мой взгляд, надменные старики тебя недооценивали, это их общая болезнь — недооценивать врага, и хвала магистрам, нам с тобой это только на руку. А всерьез тебя принимали только трактирщики Старого города. И за твою голову мне заплатили тоже они, в складчину, — прости, если разбиваю тебе сердце, но я никогда не обманываю людей из милосердия. Исключительно ради выгоды.

Он ухмыльнулся и заговорщически мне подмигнул, видимо, счел нужным уравновесить неприятную информацию дружелюбной подачей. Но меня сейчас интересовало совсем другое.

— Так вам все-таки заплатили за мою голову? Ничего не понимаю. Почему в таком случае?..

— Да погоди ты. — Кеттариец почему-то скривился и даже фыркнул, как хищный зверь, в морду которому плеснули водой, превратив его на миг в беспомощного щенка. Редкий случай, когда недовольство выглядит обаятельно.

Я, впрочем, прекрасно понимал, что никакого недовольства он вовсе не испытывает. Просто вдруг решил продемонстрировать мне такое настроение. Для разнообразия, вероятно.

— Во-первых, это случилось не сейчас, — сказал он после небольшой паузы. — Меня наняли, чтобы убить тебя два года назад. Я решил, что это будет самое простое из моих заданий, и отнесся к нему соответственно, то есть крайне легкомысленно. Решил, что даже руки можно не марать. Всего-то забот — дождаться, пока ты заснешь, и обрушить крышу на твою горемычную голову. Помнишь, как рухнул дом, в котором ты спал?

Еще бы я не помнил.

— На самом деле вы меня тогда спасли, — сказал я.

— Я в курсе. Когда я понял, что ты остался жив, ужасно удивился, отправился на место происшествия и хорошенько там все изучил. А откуда, как ты думаешь, я узнал о твоих проблемах с мертвецами из ордена Ледяной Руки?

— Я и сейчас не знаю откуда. Несомненно, изучив руины, можно воссоздать картину происшествия — как падали балки и кирпичи, где находилась жертва, была она убита или ранена, как удалось выбраться… Но узнать, какие сны видел человек, который спал в доме?! Немыслимо.

— Мыслимо, мыслимо. Азы Истинной магии, нормальные люди с этого, как правило, начинают обучение. О том, что творилось в помещении, может поведать любой находившийся там предмет. А если хочешь знать, что снилось человеку, следует заполучить в свое распоряжение крошечный лоскуток подушки, на которой покоилась голова спящего. Ну или щепку от половицы отодрать, если имеешь дело с любителем дрыхнуть на голом полу вроде тебя. Хотя, конечно, гораздо проще и приятнее работать, имея в своем распоряжении самого сновидца, но так редко получается. В любом случае это сущие пустяки.

— Ладно, — согласился я. — Значит, вот какие вещи теперь следует считать пустяками. Постараюсь это учесть.

— Вот-вот, постарайся. Кстати, этому фокусу я научу тебя с полпинка. По сравнению со всем, что ты уже проделал, это — так, детская забава, хоть и небесполезная, конечно, забава… А пока просто поверь на слово: я имел немыслимое счастье созерцать твое сновидение. Получил море удовольствия, как ты понимаешь. Но мне, конечно, было легче, чем тебе; по крайней мере, я мог прекратить это удовольствие в любой момент. И разумеется, прекратил, как только удовлетворил любопытство. Все это вместе — я имею в виду и твои причудливые отношения с мертвыми магистрами, и тот факт, что я впервые в жизни спас жертву, вместо того чтобы убить, — было настолько необычно, что я вернул деньги трактирщикам, наврал им с три короба: дескать, Безумный Рыбник пока совершенно неуязвим и будет неуязвим еще несколько лет, ничего не поделаешь, надо ждать и терпеть, — а сам принялся за тобой следить. Мне нужно было разобраться, что ты за птица.

— Погодите-ка, — попросил я. — Это, конечно, хорошо, что вы передумали меня убивать. Но я пока не понимаю почему.

— А ты не любишь не понимать, да-да, я помню. Ну и влип же я с тобой! Нет ничего хуже, чем объяснять самые простые и очевидные вещи, а я сегодня только этим и занимаюсь. Ладно, скажем так. У меня было множество возможностей убедиться, что судьба гораздо мудрее меня. С некоторых пор я ей всецело доверяю. И рассуждаю примерно следующим образом: если уж обстоятельства сложились столь причудливо, что я невольно спас жизнь, которую был намерен оборвать, следует присмотреться к человеку и понять, чем он может быть мне полезен. Присмотревшись к тебе, я увидел, что ты словно бы специально рожден для Истинной магии, а значит, мне придется бросать все дела и заниматься тобой — спасать, охранять, приводить в чувство и прочие сомнительные удовольствия в таком роде. Непростая задача. Впрочем, я люблю трудности, так что все в порядке.

— Вы обязаны возиться с каждым, кто имеет способности к Истинной магии? — недоверчиво спросил я.

— Можно сказать и так. Только «обязан» все же не слишком удачное слово. У меня нет строгого начальства, которое устроит мне выволочку, если я не справлюсь. Зато у меня есть внутренняя потребность оберегать каждого, кто рожден для Истинной магии, — думаю, она сродни инстинкту продолжения рода, хоть и не сулит обычных в таком деле наслаждений… Наверное, правильно будет сказать, что я просто повинуюсь велению сердца. Звучит паршиво, как строчка из героической баллады времен вурдалаков Клакков, зато вполне соответствует действительности.

Кажется, именно тогда я понял, что любая фактическая неточность причиняет мне почти физические страдания. Я не мог спокойно стоять и слушать, как мой собеседник громоздит одну ошибку на другую. Мне вовсе не хотелось его перебивать, но я был вынужден вмешаться.

— Такого рода романтический пафос характерен скорее для героических баллад эпохи правления Королевы Вельдхут. А при Клакках в моду вошла нарочитая простота, поэтому фраза «по велению сердца» никак не могла… Да что с вами?

Кеттариец закрыл лицо руками, плечи его тряслись, и я впервые за все время нашей беседы ощутил, что в его ледяной невозмутимости пробита изрядная брешь, хотя я так и не смог определить, какого рода эмоции он испытывает. Ну не рыдает же, в самом деле, из-за пустяковой, в сущности, ошибки, это было бы совершенно немыслимо. Даже специалисты порой путаются, датируя тексты старинных баллад, а уж рядовому читателю и подавно простительно.

Чиффа наконец отнял руки от лица, и я понял, что он хохотал — беззвучно, но от души.

— Прости, сэр Шурф. Я не хотел тебя обижать, но и утерпеть не смог. Ты действительно настоящее чудовище. Или самое прекрасное существо в этом Мире — все зависит от точки зрения. Лично я в восторге, а это главное.

— Ладно, — сказал я. — Не понимаю, что именно вас так восхищает, но это, в сущности, меня не касается.

— Отлично излагаешь, — кивнул он. — Но, если не возражаешь, я все-таки прерву это немыслимое наслаждение. Тебе надо читать книжки, и у меня имеются кое-какие неотложные дела. Кстати, вот что. После того как поймешь, какие книги тебе нужны, не спеши громить орденские библиотеки. Приходи ко мне. Возможно, я обеспечу тебе доступ в лучшую библиотеку Соединенного Королевства. Во всяком случае, попробую.

— А какая — лучшая?

— Узнаешь, когда дойдет до дела. Если, конечно, дойдет.

Пресекая дальнейшие расспросы, Чиффа проводил меня к выходу. Распахнул дверь и слегка подтолкнул меня в спину. Я вспомнил, что точно так же он толкался, когда мы входили в дом, и сообразил, что это, скорее всего, вовсе не фамильярный жест, выражающий нетерпение, а какое-то колдовство. Двери-то здесь ох какие непростые. Надо понимать, без помощи хозяина никто не сможет ни войти, ни выйти.

Оказавшись снаружи и оглядевшись, я получил некоторые косвенные подтверждения своей догадки. Я прекрасно помнил, что мы попали в дом Кеттарийца, войдя в дверь сторожки на Зеленом кладбище Петтов. А теперь я вышел из заброшенного амбара, уже за городской чертой. Я прекрасно знал эту опустошенную войной местность. Примерно в полумиле отсюда находилось мое тайное убежище, вернее, то, что от него осталось после той памятной ночи, когда Кеттарийский Охотник безуспешно пытался добыть мою голову. Что ж, подумал я, в конечном итоге он получил гораздо больше чем голову — всего меня, живого, здорового, связанного по рукам и ногам благодарностью и чувством долга. И, кажется, очень этим доволен. Выходит, иногда поражение может оказаться куда более полезным, чем победа. Странная идея, но, похоже, так оно и есть. Надо будет это записать и обдумать на досуге.

До развалин я добрался, можно сказать, без приключений — если не принимать во внимание, что каждый вздох, каждый шаг, каждая открывающаяся взору картина приносили куда больше новых впечатлений, чем я привык получать. Обострившееся восприятие сделало вполне обыденную, привычную реальность источником удивительных чувственных переживаний, приятных и не слишком. Собственно, мучительными для меня были только встречи с людьми. Несколько случайных прохожих, завидев меня, пугались так, что мои собственные нервы начинали звенеть как натянутые струны, а слипшийся от чужого страха воздух застревал в горле. Памятуя совет Чиффы, я старался вести себя как обычно, принимал угрожающие позы, вопил и громко хохотал, испускал из ноздрей алых и лиловых демонов, жутких с виду, но, в сущности, безвредных и недолговечных. Мои невольные мучители спасались бегством, а после я сам спасался, как мог, набирался спокойствия, разглядывая облака, восстанавливал дыхание, вдыхая горькие, влажные ароматы осеннего луга. Сентиментальная любовь к природе всегда была мне чужда, но теперь красота мира стала для меня настоящим лекарством, ни один знахарь не мог бы сделать для меня больше, чем эти пригородные пейзажи. Забегая вперед, скажу, что привычка лечить созерцанием тело и разум осталась при мне по сей день, и пока я не вижу причин от нее отказываться.

Найти в руинах руки мертвых магистров оказалось проще простого. Я знал, вернее, чуял, где они находятся, в каком месте следует разбирать завал, — так продрогший слепец, оказавшись в незнакомом доме, безошибочно проложит кратчайший путь к пылающему камину.

Тот факт, что обе руки по-прежнему были целы и невредимы, я имею в виду, не тронуты тлением, удивительным считать не следует. Обычное дело: тела могущественных колдунов почти никогда не разлагаются после смерти, разве что найдется добрый человек, специально для этого поворожит, тогда, конечно, труп быстро теряет привлекательность. Напрасно вы удивляетесь, некоторые люди не могут оставить в покое своих врагов даже после того, как те умрут, — ничего не поделаешь, иного смысла жизни и даже более захватывающих развлечений у них нет, то есть вообще ничего, кроме ненависти, а что ж, еще и не такое бывает.

Но я опять отвлекся. Так вот, с моей точки зрения, было вполне естественно, что руки мертвых магистров, два года пролежавшие в груде мусора, оказались в превосходном состоянии. Но когда я обнаружил, что одна из них все еще теплая, как будто по-прежнему принадлежит живому человеку, а вторая куда холоднее, чем земля, в которой лежала, я, помню, очень удивился. И счел это добрым знаком — сейчас уже трудно объяснить почему, но тогда у меня не было и тени сомнения.

Я размотал свой тюрбан, аккуратно завернул руки в ткань и спрятал сверток под лоохи. Прежде я никогда не позволял себе появляться на людях без головного убора и вообще не допускал беспорядка в одежде, в этом смысле тщеславие мое оказалось много сильнее безумия. Но теперь я рассудил, что неопрятный внешний вид лишь подкрепит мою скверную репутацию, так что все к лучшему.

Постаравшись придать своему лицу максимально дикое выражение, я покинул развалины фермы и отправился обратно в город. Поскольку сила, теоретически все еще заключенная во мне, пока не изъявляла желания поднять меня в небеса, а сам я не знал, как ее заставить, надо было искать другой способ добраться до отцовских владений, которые находились в нескольких часах езды от столицы. Например, позаимствовать чей-нибудь амобилер. Прежде я презирал такой примитивный способ передвижения, считал его унизительным, а теперь мне было все равно, лишь бы быстро и без помех достичь цели. Я сам не заметил, как легко стал пренебрегать собственными принципами и пристрастиями ради интересов дела. Прежде такое случалось чрезвычайно редко и всякий раз казалось мне настоящим духовным подвигом.

По дороге я, педантично следуя рекомендациям Кеттарийца, учинил небольшой, но шумный погром в трактире «Кладовая Менки», что на углу Алой улицы и Кривого переулка, на самой окраине Ехо. В процессе, помню, очень удивлялся, что прежде занимался подобными вещами ради удовольствия. Грешные магистры, какое может быть удовольствие, когда ломаешь и портишь хорошие вещи, превращаешь в мусор вкусную, питательную еду, да еще и людей, и без того нервных и неуравновешенных, приводишь в состояние истерики, так что находиться с ними в одном помещении становится совершенно невыносимо. Но я, конечно, все вытерпел.

Таким образом, я добросовестно исполнял свою роль в течение получаса. Наконец решил, что хозяин и посетители «Кладовой Менки» получили достаточно впечатлений и теперь, несомненно, найдут что рассказать в городе о бесчинствах Безумного Рыбника. С чувством исполненного долга я покинул трактир, прихватив с собой корзину с провиантом — в последний момент я сообразил, что дома меня ждут пустые кладовые. Трудней всего было бороться с желанием навести перед уходом полный порядок, но я понимал, что такое поведение будет выглядеть, скажем так, не совсем органично.

Амобилер я нашел на соседней улице. Вокруг не было ни души — окрестные жители уже прослышали, что я ошиваюсь где-то поблизости, и благоразумно попрятались по домам, а ставни наши горожане в смутные времена всегда держали закрытыми, справедливо полагая, что на улице происходит не так уж много событий, наблюдать которые полезно для здоровья.

На заднем сиденье амобилера лежал изумрудно-зеленый шарф из дешевой блестящей ткани. Я кое-как обмотал им голову, соорудив некое подобие тюрбана, посмотрел в обзорное зеркало, чтобы оценить результат, и, честно говоря, сам себя не узнал. Из зеркала на меня глядел совершенно другой человек — типичный провинциал, изрядно ошалевший от столичной жизни, почти круглолицый, с низким лбом и оттопыренными ушами. Никакого чуда в этом не было, просто я очень уж неумело замотал голову — закрыл лоб, при этом оставил снаружи уши. Вид получился совершенно дурацкий, прежде я бы со стыда сгорел, зато узнать меня сейчас не смог бы даже покойный отец, об остальных и говорить не приходится. До сих пор я и вообразить не мог, что смена головного убора может иметь тот же эффект, что долгая и кропотливая работа Мастера Маскировки. Так я совершил одно из самых полезных практических открытий своей жизни: оказывается, можно изменять внешность до полной неузнаваемости, не прибегая к магии, — при помощи одежды, прически, осанки, походки и выражения лица. Такие игры по сей день доставляют мне удовольствие. Для человека в моем положении нет ничего лучше возможности оставаться неузнанным всякий раз, когда пожелаешь, а необходимость замаскироваться, не прибегая к привычному колдовству, превращает рутинную задачу в увлекательную игру.

Но мне не следует сейчас углубляться в эту тему. Вас должны интересовать не мои успехи на поприще маскировки, а тот факт, что я благополучно добрался до границы наших фамильных владений, а там вспомнил свои детские ухищрения и без труда преодолел защитный барьер, не нанося ему никакого ущерба. Это было довольно важно, поскольку я хотел полностью сконцентрироваться на решении поставленной задачи, не отвлекаясь ни на охрану дома, ни на сражения со всеми желающими застать меня врасплох.

В доме моем царило запустение. Хороший колдун, покидая свое жилище, обычно выполняет специальный ритуал, благодаря которому дом даже сто лет спустя выглядит так, словно хозяин ушел всего полчаса назад. Я имею в виду, что не будет ни пыли, ни плесени, окнам не страшен никакой ураган, крыша не прохудится от дождей, и даже постельное белье останется свежим и благоухающим. Но конечно, было бы странно ожидать такого поступка от слуг — тем более от наших слуг, которые терпели этот дом и его хозяев только потому, что были не в силах отказаться от положенного им отцом щедрого жалованья, а уходили отсюда второпях, даже не уходили, а удирали, исполненные страха и неприязни.

Короче говоря, я получил возможность наглядно убедиться, что теперь пребывание в неприбранном помещении причиняет мне страдания, сродни сильной головной боли. Терпеть, конечно, можно, но сосредоточиться на работе не получится. Поэтому пришлось потратить остаток дня на уборку.

Конечно, я орудовал заклинаниями, а не метлой и тряпкой, но дом наш был столь велик, что работать пришлось до наступления ночи. Покончив с наведением порядка, я как подкошенный рухнул на ковер в библиотеке, которую убирал последней. Так и заснул — не умывшись, не переодевшись, даже сверток с руками мертвецов из-за пазухи не достав. Тем, кто хорошо меня знает, трудно, наверное, в это поверить, но в первое время такое то и дело со мной случалось. Когда я находился в одиночестве и в безопасном месте, чувствуя усталость, просто падал где придется и тут же засыпал, не желая тратить время и силы на лишние движения. Думаю, это давали о себе знать последствия двухлетней бессонницы.

Я до сих пор точно не знаю — так ли это важно, что сверток с руками остался у меня за пазухой. Вполне возможно, решающим стал тот факт, что я завернул их в свой тюрбан — я имею в виду, что прежде эта ткань долгое время соприкасалась с моей головой. А может быть, все это вообще не имеет никакого значения, достаточно того, что руки мертвецов находились в моем доме. Так или иначе, но в ту ночь со мной случилось очередное невероятное, как мне тогда казалось, событие: мне приснился сон, который стал ответом на вопрос, сформулированный наяву. Я уже знал, что некоторые сны убивают, а другие, напротив, исцеляют. Но найти во сне ответ на конкретный практический вопрос — я и подумать не мог, что такое возможно.

Мне снилось, что руки, спрятанные у меня за пазухой, каким-то образом выбрались наружу. Одна из них неспешно путешествовала по стеллажам, ловко цепляясь пальцами за полки и корешки книг. Некоторые книги падали на пол, мне показалось, что рука сбрасывает их намеренно, хотя, конечно, трудно утверждать наверняка. Вторая рука тем временем извлекла из моего кармана тетрадь и карандаш и принялась что-то бойко строчить. Это зрелище, помню, совершенно меня заворожило. Я очень хотел разобрать хоть что-то из ее записей, но со своего места ничего не мог разглядеть, и пошевелиться тоже не мог, в точности как на Зеленом кладбище Петтов, когда Чиффа наложил на меня заклинание, только тогда это казалось мне непереносимо унизительным и, конечно, опасным событием, а теперь — просто любопытным явлением. Вот ведь, сплю, вижу сон и прекрасно понимаю, что это сон, а действовать в этом сне по собственной воле не могу, и даже разглядеть толком, что мне, собственно, снится, тоже не могу — удивительный парадокс!

Руки еще долго хозяйничали в моей библиотеке, больше ничего не происходило; в сущности, это был очень длинный, скучный и бестолковый сон. Зато, когда я проснулся, на ковре по-прежнему валялось несколько книг и тетрадь моя была исписана почти до середины крупным, красивым почерком, не чета моим собственным каракулям. Сверток, впрочем, покоился у меня за пазухой, целый и невредимый, хитроумный узел, которым я его закрепил, тоже был на месте. Я рассудил, что вряд ли сумею самостоятельно решить эту загадку, зато никто не помешает мне при случае обсудить ее с Кеттарийцем, он в таких вещах наверняка разбирается лучше. А пока у меня есть более неотложное дело.

Беглый осмотр упавших на пол книг показал, что все они имеют косвенное отношение к интересующему меня предмету. Впрочем, я был совершенно уверен, что книг, имеющих к нему прямое отношение, в отцовской библиотеке нет и быть не может.

Но записи в тетради заставили меня забыть о книгах. Я почти сразу понял, что в моем распоряжении оказалась самая настоящая инструкция по изготовлению Перчаток Смерти. Гораздо более четкая и подробная, чем я рассчитывал обнаружить в древних рукописях, до которых еще надо было как-то добраться. В прежние времена я бы уже на потолке плясал от восторга, а теперь просто сделал очередную невидимую зарубку: «В этот момент я должен ощутить восторг».

Не утруждая себя попытками испытать положенную радость, я тут же засел за работу. Чтение отняло у меня больше суток, поскольку в записях то и дело встречались непонятные термины. Значения некоторых мне удалось найти в сброшенных на пол книгах, о смысле остальных я худо-бедно догадывался по контексту, хотя, конечно, предпочел бы сверить свои догадки с более авторитетными источниками. Но это не казалось мне серьезной помехой.

Я был так сосредоточен на работе, что не ощущал ни голода, ни усталости, ни даже желания помыться и переодеться, хотя чистоплотность, как я уже говорил, была моей навязчивой идеей с детства. Только покончив с расшифровкой записей, перечитав их заново и убедившись, что в целом понимаю инструкцию и, вероятно, смогу ее выполнить, я отправился в ванную, прихватив с собой корзину с продовольствием, чтобы сэкономить время.

Запасов, по идее, должно было бы хватить мне на полдюжины дней, но я истребил их за один присест, после чего заснул прямо в бассейне, не испытывая решительно никаких неудобств оттого, что голова моя покоилась на дне. Сказывалась орденская выучка, уж чему-чему, а умению подолгу находиться под водой нас, хвала магистрам, обучали добросовестно.

Проснувшись, я снова засел за работу. Принялся составлять список инструментов и материалов, которые могли мне понадобиться. Ничего сверхъестественного, все необходимое можно было купить на Сумеречном рынке, который, надо сказать, процветал даже в Смутные времена. Что меня действительно поражает в новейшей истории Соединенного Королевства, так это мужество и хитроумие наших купцов, торговцев и трактирщиков, которые умудрялись не только уцелеть в эпицентре хаоса, но еще и дела свои вели с каким-никаким, а все-таки успехом.

Я целиком сконцентрировался на поставленной задаче, и это, безусловно, пошло мне на пользу. Я оказался очень эффективным инструментом, словно бы специально созданным для решения сколь угодно сложных, но конкретных задач. Перерыв гардеробную комнату, я за полчаса до неузнаваемости изменил облик. Всего-то и потребовалось, что связать волосы узлом на затылке и надеть лоохи с капюшоном. Из меня вышел отменный шимарский горец, этакий небогатый искатель приключений из провинции, забавный и безобидный, ни один столичный колдун не сочтет такого достойной добычей, а значит, поход мой на Сумеречный рынок, скорее всего, обойдется без ненужных сложностей. Особенно если не забывать надменно щуриться и растягивать гласные, как это иногда делает Чиффа, — я не сомневался, что у меня получится, но на всякий случай как следует отрепетировал перед зеркалом предстоящие переговоры с торговцами.

Важно, впрочем, не это, а вот что. Как только я решил, что готов отправиться за покупками, ко мне вернулась прежняя способность мгновенно переноситься в нужное место. Это оказалось очень просто, гораздо проще, чем прежде, хоть и не сопровождалось больше ни приступами веселья, ни физическим удовольствием. Но без этого я как раз вполне был готов обойтись.

Хвала магистрам, на Сумеречном рынке в обеденное время такая толкотня, что мое внезапное появление не привлекло внимания. Потратив несколько часов на поиски нужных товаров и до отказа забив корзину, я точно так же, не теряя времени на дорогу, вернулся домой. Отметил, что сила, заключенная во мне, действительно никуда не делась, более того, теперь она не вертит мной как хочет, а сама подчиняется моей воле или даже не воле, а осознанной необходимости. Как и обещал Кеттариец, я понемногу учился обуздывать эту стихию — в смысле, самого себя, хотя, конечно, такая формулировка навязывает нам очередной каверзный вопрос: кто, собственно, учился?

Дома я засел за работу, не теряя времени на переодевание. Это позже я превратил повседневные дела в своеобразные ритуалы и обязал себя неукоснительно их исполнять, сколь бы тягостными и ненужными они мне ни казались; если бы не это ухищрение, я бы, вероятно, по сей день носил то самое шимарское лоохи, потому что всегда находятся дела более неотложные и захватывающие, чем смена одежды, мытье или, скажем, обед. Но в те дни я еще не успел приноровиться к своей новой способности полностью концентрироваться на текущей задаче, поэтому даже отсутствие продуктов заметил лишь на третьи сутки; впрочем, не могу сказать, что оно меня тяготило. Голод был небольшим неудобством, но пока он не мешал работать, это не имело никакого значения. Я не сомневался, что, когда пустой желудок станет серьезным препятствием, я легко решу проблему, а пока об этом и думать незачем.

Проблема с продовольствием, впрочем, решилась сама собой.

Сторінка 8

Назад Далі

1....6 7...9 10...14

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.