Бібліотека Страуса - Джек Лондон - Сердца трёх

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 10

— Ваши молитвы пригодились бы больше тем, кто взял этот грех на душу, — добавил молодой американец.

Ноги приговоренного уже опутала веревка, ему собирались связать также руки, рядом с ним уже стояли палачи: один из них должен был накинуть ему на шею петлю, а другой — надеть на голову черный капюшон…

В это мгновение за стеной патио послышался чей-то голос. Человек пел:

Ветра свист и глубь морская!

Жизнь недорога. Эгей!

Там, спина к спине, у грота

Отражаем мы врага!

Леонсия, которая была близка к обмороку, сразу пришла в себя, услыхав этот голос; она вскрикнула от радости, увидев в воротах Генри Моргана. Он быстро вошел, расталкивая часовых, которые попытались было его остановить.

Зато сеньор Торрес был крайне огорчен появлением молодого человека. Впрочем, всеобщее возбуждение было таким сильным, что никто его волнения не заметил.

Толпа была вполне согласна с начальником полиции, который, пожав плечами, сказал, что ему все равно, кого вешать, лишь бы казнь состоялась. Но тут вся семья Солано стала горячо протестовать, утверждая, что Генри тоже не виновен в убийстве Альфаро. Однако спас его все-таки Фрэнсис. Он все еще стоял на виселице, но ему уже начали развязывать руки и ноги. Громким голосом, перекрывшим шум толпы, молодой американец заявил:

— Меня вы судили — не его. Но нельзя вешать человека без суда. Вы обязаны его судить.

И не успел Фрэнсис сойти с виселицы и крепко пожать руку друга, как комиссарио, позади которого стоял начальник полиции, уже подошел к Генри Моргану и с соблюдением всех формальностей арестовал его по обвинению в убийстве Альфаро Солано.

Глава IV

— Одно несомненно — надо действовать быстро, — заявил Фрэнсис семейству Солано. Совещались они на пьяцце гасиенды. Леонсия взволнованно ходила взад-вперед по пьяцце.

— Несомненно! — воскликнула она презрительным тоном, внезапно остановившись. — Несомненно только одно — мы должны во что бы то ни стало его спасти!

И в подтверждение своих слов она так страстно зажестикулировала, что чуть было не задела Фрэнсиса по лицу. Затем повернулась и так же яростно потрясла кулаком перед носом отца и братьев, словно желая придать больше силы своим словам.

— Быстрее! — с жаром воскликнула она. — Еще бы не быстро! Ведь иначе… — и голос ее оборвался при мысли об ужасной участи, которая ожидала Генри в случае промедления со стороны его друзей.

— Для начальника все гринго одинаково хороши, — сказал Фрэнсис, сочувственно кивая головой. Какой прекрасной казалась ему в эту минуту Леонсия! Что за удивительная девушка! — Ведь этот господин — всевластный хозяин в Сан-Антонио. Он привык рубить с плеча и не даст Генри передышки — без сомнения, даст ему столько же времени, сколько и мне. Нужно выручать Генри из тюрьмы сегодня же!

— Послушайте, — снова заговорила Леонсия. — Мы все, Солано, не можем допустить… этой… этой казни! Наша гордость… наша честь… Не можем допустить, не можем! Да говорите же! Отец! Скажи ты, предложи что-нибудь!

Пока Солано обсуждали положение дел, Фрэнсис молчал. Его охватила печаль. С каким жаром говорила Леонсия и как прекрасна она была в эту минуту! Но все ее помыслы были с другим. И эта мысль повергала молодого человека в глубокую грусть. Сцена в патио тюрьмы все еще стояла у него перед глазами. После того как его освободили, а Генри арестовали, Леонсия бросилась на шею своему жениху, и тот схватил ее за руку, желая убедиться, на месте ли его кольцо. А затем… затем последний долгий поцелуй…

«Ну что ж!» — подумал Фрэнсис и грустно вздохнул. Ведь он, со своей стороны, сделал все что мог. Когда Генри увели жандармы, он спокойно и холодно напомнил Леонсии, что тот — ее жених и что лучшей партии нечего желать даже представительнице славного рода Солано.

И все же при воспоминании об этом ему становилось тяжело на душе, хотя он сознавал, что поступил так, как и следовало поступить порядочному человеку. Да, иначе вести себя он не мог. Однако сознание собственной правоты и порядочности — плохое утешение для человека, который потерял любимую женщину.

Но разве он мог надеяться на что-то иное? Несчастье его заключалось в том, что он опоздал, приехал сюда тогда, когда эта прелестная девушка-цветок уже отдала свое сердце другому, и этот другой был нисколько не хуже его самого, а может быть, — подсказывало Фрэнсису чувство справедливости, — даже и лучше. Порядочность заставляла его хранить верность Генри Моргану, отважному и немного бесшабашному потомку бесшабашного предка, любившему разгуливать по диким местам в грубых холщовых брюках и в сомбреро, питавшемуся морскими сухарями и черепашьими яйцами, готовому перерыть лопатой целых два острова в надежде отыскать спрятанные под землей сокровища пирата, — Генри Моргану, питавшему кровожадную страсть к ушам незнакомцев, нарушивших его уединение.

Пока Энрико Солано с сыновьями, сидя на широкой пьяцце гасиенды, обсуждали различные планы и проекты, — проекты, которых почти не слышал погруженный в размышления Фрэнсис, — появилась горничная. Она что-то шепнула Леонсии на ухо и увела ее на террасу, прилегавшую к другому фасаду дома. Тут произошла сцена, которая вызвала бы и гнев и смех Фрэнсиса, если бы он при ней присутствовал…

На террасе Леонсия увидела Альвареса Торреса. Он стоял перед ней в отличавшемся чисто средневековым великолепием костюме местных богатых плантаторов — костюме, который многие еще продолжают носить в Центральной Америке. Низко поклонившись молодой девушке, так что его сомбреро почти коснулось земли, он пододвинул ей плетеное кресло. Леонсия поздоровалась с ним немного грустно, но его посещение возбудило ее любопытство, словно она надеялась, что он принес ей какую-то удивительную весть.

— Суд уже кончился, Леонсия, — сказал Торрес тихо и печально, как если бы говорил о покойнике. — Его приговорили к смерти. Завтра в десять часов он будет казнен. Все это очень грустно, очень, очень грустно. Но… — Он пожал плечами. — Нет, я не стану говорить о нем ничего плохого. Он был человеком чести, и единственный его недостаток — вспыльчивость. Слишком горяч, слишком несдержан. Эта вспыльчивость и погубила его, заставив погрешить против чести. Не потеряй Генри голову, рассуждай хладнокровно, он никогда бы не ударил Альфаро ножом в спину…

— Неправда! Он не убивал моего дядю! — воскликнула Леонсия, гордо вскинув склоненную раньше голову.

— Очень жаль, — продолжал Торрес тихим и грустным голосом, стараясь не противоречить ей. — Все — и судьи, и народ, и начальник полиции — все одинаково убеждены в его виновности. Очень жаль, разумеется. Но я пришел говорить с вами не об этом. Я пришел, чтобы предложить вам свои услуги. Располагайте мною всецело. Моя жизнь, даже моя честь в вашем распоряжении. Говорите! Я ваш раб…

И Альварес неожиданно полным изящества движением склонил перед Леонсией колено и взял ее за руку. Видимо, он собирался продолжить свои красноречивые излияния, но в этот миг его взгляд упал на кольцо, блестевшее на ее четвертом пальце. Торрес невольно нахмурился, но тотчас же опустил голову, чтобы молодая девушка не могла заметить его злобу. Только когда его лицо приняло обычное выражение, он снова поднял голову.

— Я помню вас еще тогда, когда вы были маленькой, Леонсия, когда вы были еще очаровательным ребенком, — и я всегда любил вас. Нет, вы должны меня выслушать! Прошу вас об этом. Моему сердцу необходимо высказаться. Выслушайте же меня! Я всегда любил вас! А когда вы вернулись из монастыря, где заканчивали свое образование, когда вы приехали из далеких стран уже женщиной — прекрасной и благородной дамой, настоящей представительницей рода Солано, — тогда, о, тогда мое сердце загорелось безумной страстью. Я был терпелив. Я долго молчал. Но вы могли догадаться о моих чувствах — наверное, вы догадывались о них. С тех пор я пылаю страстью к вам. Меня сжигает пламя любви к вашей красоте — пламя, еще более яркое, чем ваша красота.

Леонсия знала, что остановить поток красноречия Торреса было невозможно. Она терпеливо слушала, глядя на склоненную перед ней голову поклонника и думая о том, почему это он так плохо пострижен и где он стригся в последний раз — в Нью-Йорке или в Сан-Антонио?

— Знаете ли вы, чем были для меня с тех пор как вернулись?

Леонсия ничего не ответила. Она не пыталась даже вырвать у него свою руку, хотя он так крепко сжимал ее пальцы, что кольцо Генри Моргана впилось в палец и причиняло боль. Но она не слушала речей испанца. Ее мысли унеслись далеко. «Почему это южане всегда употребляют такие цветистые выражения, говоря о своих чувствах? Генри был совсем не такой. Он почти ни слова не сказал — предпочитал действовать. Поддался ее обаянию, чувствуя, что и она, в свою очередь, к нему неравнодушна, и вдруг, без предупреждения — знал, что она не удивится и не испугается, обнял ее и прижался устами к ее устам. И она вовсе не была этим поражена, напротив, ответила ему поцелуем. И только тогда Генри, все еще держа ее в своих объятиях, заговорил о любви.

О чем говорят сейчас те там, на пьяцце? Что придумают ее родные и Фрэнсис Морган?» Мысли Леонсии порхали, и она была глуха к мольбам стоявшего перед ней поклонника. «Фрэнсис! Ах! — У молодой девушки вырвался легкий вздох. — Ведь она твердо знает, что любит Генри. Так почему же этот чужой гринго покорил ее сердце? Неужели она такая безнравственная? Любит ли она того? Или другого? Любит ли вообще кого-нибудь? Нет, нет, она не может быть ветреной изменницей. А впрочем… Может быть, все это оттого, что Фрэнсис и Генри так похожи друг на друга — ее бедное глупое женское сердце соединяет их воедино. И все-таки…»

Леонсии казалось, что она готова следовать за Генри на край света, терпеть ради него и бедность, и лишения; но с Фрэнсисом она готова была идти еще дальше, терпеть еще больше. Генри она безусловно любит — так подсказывает ей сердце. Но она любит и Фрэнсиса. Более того, девушка догадывалась о том, что и он ее любит. В их поцелуе там, в камере тюрьмы, было нечто такое, чего она забыть не могла. Но между ее любовью к Генри и чувством к Фрэнсису существовало какое-то различие, которого она постичь не могла. Порой у нее мелькала позорная мысль, что она, последняя и единственная представительница женской линии рода Солано, просто-напросто безнравственная тварь!

Внезапно острая боль от врезавшегося в руку кольца заставила ее очнуться: Торрес в порыве страсти крепко стиснул ее пальцы. Она стала прислушиваться к тому, что он говорил:

— Вы были для меня мучительным, но сладким тернием, непрестанно вонзавшимся мне в сердце! Вы словно шпорой разрывали мне грудь, наполняя ее страданием и любовью! Я полон мечтами о вас… и о том, что я совершу ради вас! У меня для вас всегда было одно имя — владычица моих грез. Вы будете моей женой, Леонсия! Мы забудем этого сумасшедшего гринго, который уже стоит одной ногой в могиле. Я буду лелеять и беречь вас. Буду любить вас всегда. Образ того, другого, никогда не встанет между нами. Я не позволю себе вспоминать о нем. Что касается вас, то я буду любить вас так, что вы поневоле забудете о нем, и воспоминания о прошлом никогда не принесут вам даже минутного страдания.

Но Леонсия по-прежнему ничего не отвечала. Ее длительное молчание внушило Торресу надежду. Она чувствовала, что ей не следует высказываться определенно, нужно хитрить с ним. Если есть возможность спасти Генри… Ведь Торрес предлагал ей свои услуги! Нельзя резко отталкивать его, когда жизнь ее жениха может зависеть от расположения испанца.

— Говорите… я весь горю! — задыхаясь произнес Торрес.

— Молчите! — прошептала она. — Как могу я отвечать на чью-либо любовь, когда еще жив тот, кого я любила?

Любила! Употребив этот глагол в прошедшем времени, она невольно вздрогнула. Торрес также был поражен: слово «любила» воскресило его надежды. Значит, Леонсия уже почти согласна. «Любила» могло означать только то, что она уже больше не любит Генри. Теперь любовь к нему — дело прошлое. Как женщина с тонкой душой, она не могла, разумеется, высказать свои чувства, пока тот, другой, был еще жив. Какая утонченность! Торрес сам считал себя человеком тонких чувств и даже гордился этим, он был уверен, что сумел разгадать мысли Леонсии. Итак… уж он позаботится о том, чтобы приговоренного к смерти не успели спасти друзья. Если он хочет назвать Леонсию своей, необходимо, чтобы Генри Морган умер как можно скорее.

— Не будем об этом говорить… пока, — сказал он с чисто рыцарской нежностью и, тихо пожав руку молодой девушки, встал и посмотрел ей в глаза.

Леонсия тоже слегка ответила на его пожатие, словно хотела выразить ему свою признательность.

— Пойдемте, — сказала она, поднимаясь с места, — пойдемте к моим родным. Они сейчас совещаются и разрабатывают план спасения Генри Моргана.

Когда Леонсия и Торрес появились на пьяцце, разговор сразу прекратился, словно беседующие не вполне доверяли испанцу.

Старый Энрико встал и покачал головой. Несмотря на почтенный возраст, он держался прямо, и фигура у него была не менее стройная и легкая, чем у его сыновей.

— У меня есть план, — начал было Торрес, но Алессандро, старший из братьев Солано, взглядом предупредил его, чтобы он замолчал.

На дорожке, проложенной ниже пьяццы, показались двое мальчишек-нищих. Одеты они были, словно огородные чучела. Судя по росту, им можно было дать лет по десять, но в глазах и выражении лиц проглядывало столько хитрости и знания жизни, что они казались гораздо старше. Одежда их была необычайно оригинальна. У каждого была только одна часть костюма, так что на двоих приходились одна рубашка и одни штаны. Но что это были за штаны! Сшитые из старой парусины, они, несомненно, когда-то принадлежали рослому мужчине. Мальчику же доходили почти до горла, пояс был застегнут вокруг шеи и кое-где связан веревками, чтобы штаны не свалились у него с плеч. Для рук были проделаны отверстия на месте карманов. Внизу штаны подрезали ножом, чтобы они не волочились по земле. На втором мальчике была мужская рубашка, полы которой подметали землю.

— Ко всем чертям! — яростно накинулся на ребят Алессандро и стал их прогонять.

Однако одетый в штаны мальчик невозмутимо снял со своей головы лежащий на ней камень. Под камнем была записка. Алессандро перегнулся через балюстраду, взял письмо, взглянул на него и передал Леонсии. Мальчик тотчас же стал клянчить монету. Фрэнсис, невольно рассмеявшись, кинул нищим несколько мелких серебряных монет, после чего рубашка и штаны важно удалились.

Записка была от Генри. Леонсия торопливо пробежала ее глазами. Это было вовсе не прощальное письмо: Генри не допускал и мысли о том, что смерть его неизбежна, вернее, считал, что она может произойти только из-за какой-то непредвиденной случайности. Но поскольку никто не гарантирован от случайностей, молодой человек решил, что ему не мешает, пожалуй, на всякий случай проститься с невестой. При этом он в шутливом тоне просил ее не забывать Фрэнсиса, учитывая, что тот так похож на самого Генри.

Первым побуждением Леонсии было показать записку присутствующим, но прочитав то, что касалось Фрэнсиса, она передумала.

Сторінка 10

Назад Далі

1....8 9...11 12...60

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.