Бібліотека Страуса - Федор Михайлович Достоевский - Идиот

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 41

-- Во-первых, это; но, положим, он тогда уже мог родиться; но как же уверять в глаза, что французский шассёр навел на него пушку и отстрелил ему ногу, так, для забавы; что он ногу эту поднял и отнес домой, потом похоронил ее на Ваганьковском кладбище и говорит, что поставил над нею памятник с надписью с одной стороны: "Здесь погребена нога коллежского секретаря Лебедева", а с другой: "Покойся, милый прах, до радостного утра", и что, наконец, служит ежегодно по ней панихиду (что уже святотатство) и для этого ежегодно ездит в Москву. В доказательство же зовет в Москву, чтобы показать и могилу, и даже ту самую французскую пушку в Кремле, попавшую в плен; уверяет, что одиннадцатая от ворот, французский фальконет прежнего устройства.

-- И притом же ведь у него обе ноги целы, на виду! -- засмеялся князь. -- Уверяю вас, что это невинная шутка; не сердитесь.

-- Но позвольте же и мне понимать-с; насчет ног на виду, -- то это еще, положим, не совсем невероятно; уверяет, что нога черносвитовская...

-- Ах да, с черносвитовскою ногой, говорят, танцевать можно.

-- Совершенно знаю-с; Черносвитов, изобретя свою ногу, первым делом тогда забежал ко мне показать. Но черносвитовская нога изобретена несравненно позже... И к тому же уверяет, что даже покойница жена его в продолжение всего их брака не знала, что у него, у мужа ее, деревянная нога. "Если ты, говорит, когда я заметил ему все нелепости, -- если ты в двенадцатом году был у Наполеона в камер-пажах, то и мне позволь похоронить ногу на Ваганьковском".

-- А разве вы... -- начал было князь и смутился.

Генерал посмотрел на князя решительно свысока и чуть не с насмешкой.

-- Договаривайте, князь, -- особенно плавно протянул он, -- договаривайте. Я снисходителен, говорите всё: признайтесь, что вам смешна даже мысль видеть пред собой человека в настоящем его унижении и... бесполезности и в то же время слышать, что этот человек был личным свидетелем... великих событий. Он ничего еще не успел вам... насплетничать?

-- Нет; я ничего не слыхал от Лебедева, -- если вы говорите про Лебедева...

-- Гм, я полагал напротив. Собственно, и разговор-то зашел вчера между нами всё по поводу этой... странной статьи в "Архиве". Я заметил ее нелепость, и так как я сам был личным свидетелем... вы улыбаетесь, князь, вы смотрите на мое лицо?

-- Н-нет, я...

-- Я моложав на вид, -- тянул слова генерал, -- но я несколько старее годами, чем кажусь в самом деле. В двенадцатом году я был лет десяти или одиннадцати. Лет моих я и сам хорошенько не знаю. В формуляре убавлено; я же имел слабость убавлять себе года и сам в продолжение жизни.

-- Уверяю вас, генерал, что совсем не нахожу странным, что в двенадцатом году вы были в Москве, и... конечно, вы можете сообщить... так же как и все бывшие. Один из наших автобиографов начинает свою книгу именно тем, что в двенадцатом году его, грудного ребенка, в Москве, кормили хлебом французские солдаты.

-- Вот видите, -- снисходительно одобрил генерал, -- случай со мной, конечно, выходит из обыкновенных, но не заключает в себе и ничего необычайного. Весьма часто правда кажется невозможною. Камер-паж! Странно слышать, конечно. Но приключение с десятилетним ребенком, может быть, именно объясняется его возрастом. С пятнадцатилетним того уже не было бы, и это непременно так, потому что пятнадцатилетний я бы не убежал из нашего деревянного дома, в Старой Басманной, в день вшествия Наполеона в Москву, от моей матери, опоздавшей выехать из Москвы и трепетавшей от страха. Пятнадцати лет и я бы струсил, а десяти я ничего не испугался и пробился сквозь толпу к самому даже крыльцу дворца, когда Наполеон слезал с лошади.

-- Без сомнения, вы отлично заметили, что именно десяти лет можно было не испугаться... -- поддакнул князь, робея и мучаясь мыслью, что сейчас покраснеет.

-- Без сомнения, и всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле; возьмись за это дело романист, он наплетет небылиц и невероятностей.

-- О, это так! -- вскричал князь. -- Эта мысль и меня поражала, и даже недавно. Я знаю одно истинное убийство за часы, оно уже теперь в газетах. Пусть бы выдумал это сочинитель, -- знатоки народной жизни и критики тотчас же крикнули бы, что это невероятно; а прочтя в газетах как факт, вы чувствуете, что из таких-то именно фактов поучаетесь русской действительности. Вы это прекрасно заметили, генерал! -- с жаром закончил князь, ужасно обрадовавшись, что мог ускользнуть от явной краски в лице.

-- Не правда ли? Не правда ли? -- вскричал генерал, засверкав даже глазами от удовольствия. -- Мальчик, ребенок, не понимающий опасности, пробирается сквозь толпу, чтоб увидеть блеск, мундиры, свиту и, наконец, великого человека, о котором так много накричали ему. Потому что тогда все, несколько лет сряду, только и кричали о нем. Мир был наполнен этим именем; я, так сказать, с молоком всосал. Наполеон, проходя в двух шагах, нечаянно различает мой взгляд; я же был в костюме барчонка, меня одевали хорошо. Один я такой, в этой толпе, согласитесь сами...

-- Без сомнения, это должно было его поразить и доказало ему, что не все выехали и что остались и дворяне с детьми.

-- Именно, именно! Он хотел привлечь бояр! Когда он бросил на меня свой орлиный взгляд, мои глаза, должно быть, сверкнули в ответ ему. "Voilà un garçon bien éveillé! Qui est ton père?". 1 Я тотчас отвечал ему, почти задыхаясь от волнения: "Генерал, умерший на полях своего отечества". -- "Le fils d'un boyard et d'un brave pardessus le marché! J'aime les boyards. M'aimes-tu, petit?". 2 На этот быстрый вопрос я так же быстро ответил:

1 "Какой бойкий мальчик! Кто твой отец?" (франц.).

2 "Сын боярина, и к тому же храброго. Я люблю бояр. Любишь ли ты меня, малыш?" (франц.).

"Русское сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого человека!". То есть, собственно, не помню, буквально ли я так выразился... я был ребенок... но смысл наверно был тот! Наполеон был поражен, он подумал и сказал своей свите: "Я люблю гордость этого ребенка! Но если все русские мыслят, как это дитя, то..." -- он не договорил и вошел во дворец. Я тотчас же вмешался в свиту и побежал за ним. В свите уже расступались предо мной и смотрели на меня как на фаворита. Но всё это только мелькнуло... Помню только, что, войдя в первую залу, император вдруг остановился пред портретом императрицы Екатерины, долго, смотрел на него в задумчивости и наконец произнес: "Это была великая женщина!" -- и прошел мимо. Чрез два дня меня все уже знали во дворце и в Кремле и звали "le petit boyard". Я только ночевать уходил домой. Дома чуть с ума не сошли. Еще чрез два дня умирает камер-паж Наполеона, барон де Базанкур, не вынесший похода. Наполеон вспомнил обо мне; меня взяли, привели, не объясняя дела, примерили на меня мундир покойного, мальчика лет двенадцати, и, когда уже привели меня в мундире к императору и он кивнул на меня головой, объявили мне, что я удостоен милостью и произведен в камер-пажи его величества. Я был рад, я действительно чувствовал к нему, и давно уже, горячую симпатию... ну, и кроме того, согласитесь, блестящий мундир, что для ребенка составляет многое... Я ходил в темно-зеленом фраке, с длинными и узкими фалдами; золотые пуговицы, красные опушки на рукавах с золотым шитьем, высокий, стоячий, открытый воротник, шитый золотом, шитье на фалдах; белые лосинные панталоны в обтяжку, белый шелковый жилет, шелковые чулки, башмаки с пряжками... а во время прогулок императора на коне, и если я участвовал в свите, высокие ботфорты. Хотя положение было не блестящее и предчувствовались уже огромные бедствия, но этикет соблюдался по возможности, и даже тем пунктуальнее, чем сильнее предчувствовались эти бедствия.

-- Да, конечно... -- пробормотал князь почти с потерянным видом, -- ваши записки были бы... чрезвычайно интересны.

Генерал, конечно, передавал уже то, что еще вчера рассказывал Лебедеву, и передавал, стало быть, плавно; но тут опять недоверчиво покосился на князя.

-- Мои записки, -- произнес он с удвоенною гордостью, -- написать мои записки? Не соблазнило меня это, князь! Если хотите, мои записки уже написаны, но... лежат у меня в пюпитре. Пусть, когда засыплют мне глаза землей, пусть тогда появятся и, без сомнения, переведутся и на другие языки, не по литературному их достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов, которых я был очевидным свидетелем, хотя и ребенком; но тем паче: как ребенок, я проникнул в самую интимную, так сказать, спальню "великого человека"! Я слышал по ночам стоны этого "великана в несчастии", он не мог совеститься стонать и плакать пред ребенком, хотя я уже и понимал, что причина его страданий -- молчание императора Александра.

-- Да, ведь он писал письма... с предложениями о мире... -- робко поддакнул князь.

-- Собственно, нам неизвестно, с какими именно предложениями он писал, но писал каждый день, каждый час, и письмо за письмом! Волновался ужасно. Однажды ночью, наедине, я бросился к нему со слезами (о, я любил его!): "Попросите, попросите прощения у императора Александра!" -- закричал я ему. То есть мне надо бы было выразиться: "Помиритесь с императором Александром", но, как ребенок, я наивно высказал всю мою мысль. "О дитя мое! -- отвечал он, -- он ходил взад и вперед по комнате, -- о дитя мое! -- он как бы не замечал тогда, что мне десять лет, и даже любил разговаривать со мной, -- о дитя мое, я готов целовать ноги императора Александра, но зато королю прусскому, но зато австрийскому императору, о, этим вечная ненависть, и... наконец... ты ничего не смыслишь в политике!". Он как бы вспомнил вдруг, с кем говорит, и замолк, но глаза его еще долго метали искры. Ну, опиши я эти все факты, -- а я бывал свидетелем и величайших фактов, -- издай я их теперь, и все эти критики, все эти литературные тщеславия, все эти зависти, партии и... нет-с, слуга покорный!

-- Насчет партий вы, конечно, справедливо заметили, и я с вами согласен, -- тихо ответил князь, капельку помолчав, -- я вот тоже очень недавно прочел книгу Шарраса о Ватерлооской кампании. Книга, очевидно, серьезная, и специалисты уверяют, что с чрезвычайным знанием дела написана. Но проглядывает на каждой странице радость в унижении Наполеона, и если бы можно было оспорить у Наполеона даже всякий признак таланта и в других кампаниях, то Шаррас, кажется, был бы этому чрезвычайно рад; а это уж нехорошо в таком серьезном сочинении, потому что это дух партии. Очень вы были заняты тогда вашею службой у... императора?

Генерал был в восторге. Замечание князя своею серьезностью и простодушием рассеяло последние остатки его недоверчивости.

-- Шаррас! О, я был сам в негодовании! Я тогда же написал к нему, но... я, собственно, не помню теперь... Вы спрашиваете, занят ли я был службой? О нет! Меня назвали камер-пажом, но я уже и тогда не считал это серьезным. Притом же Наполеон очень скоро потерял всякую надежду приблизить к себе русских и, уж конечно, забыл бы и обо мне, которого приблизил из политики, если бы... если б он не полюбил меня лично, я смело говорю это теперь. Меня же влекло к нему сердце. Служба не спрашивалась: надо было являться иногда во дворец и... сопровождать верхом императора на прогулках, нот и всё. Я ездил верхом порядочно. Выезжал он пред обедом, в свите обыкновенно бывали Даву, я, мамелюк Рустан...

-- Констан, -- выговорилось с чего-то вдруг у князя.

-- Н-нет, Констана тогда не было; он ездил тогда с письмом... к императрице Жозефине; но вместо него два ординарца, несколько польских улан... ну, вот и вся свита, кроме генералов, разумеется, и маршалов, которых Наполеон брал с собой, чтоб осматривать с ними местность, расположение войск, советоваться... Всего чаще находился при нем Даву, как теперь помню: огромный, полный, хладнокровный человек в очках, с странным взглядом. С ним чаще всего советовался император. Он ценил его мысли. Помню, они совещались уже несколько дней; Даву приходил и утром, и вечером, часто даже спорили; наконец Наполеон как бы стал соглашаться. Они были вдвоем в кабинете, я третий, почти не замеченный ими. Вдруг взгляд Наполеона случайно падает на меня, странная мысль мелькает в глазах его. "Ребенок! -- говорит он мне вдруг, -- как ты думаешь: если я приму православие и освобожу ваших рабов, пойдут за мной русские или нет?" -- "Никогда!" -- вскричал я в негодовании. Наполеон был поражен. "В заблиставших патриотизмом глазах этого ребенка, -- сказал он, -- я прочел мнение всего русского народа. Довольно, Даву! Всё это фантазии! Изложите ваш другой проект".

-- Да, но и этот проект была сильная мысль! -- сказал князь, видимо интересуясь. -- Так вы приписываете этот проект Даву?

-- По крайней мере они совещались вместе. Конечно, мысль была наполеоновская, орлиная мысль, но и другой проект был тоже мысль... Это тот самый знаменитый "conseil du lion", 1 как сам Наполеон назвал этот совет Даву. Он состоял в том, чтобы затвориться в Кремле со всем войском, настроить бараков, окопаться укреплениями, расставить пушки, убить по возможности более лошадей и посолить их мясо; по возможности более достать и намародерничать хлеба и прозимовать до весны; а весной пробиться чрез русских. Этот проект сильно увлек Наполеона. Мы ездили каждый день кругом кремлевских стен, он указывал, где ломать, где строить, где люнет, где равелин, где ряд блокгаузов, -- взгляд, быстрота, удар! Всё было наконец решено; Даву приставал за окончательным решением. Опять они были наедине, и я третий. Опять Наполеон ходил по комнате, скрестя руки. Я не мог оторваться от его лица, сердце мое билось. "Я иду", -- сказал Даву. "Куда?" -- спросил Наполеон. "Солить лошадей", -- сказал Даву. Наполеон вздрогнул, решалась судьба. "Дитя! -- сказал он мне вдруг, -- что ты думаешь о нашем намерении?". Разумеется, он спросил у меня так, как иногда человек величайшего ума, в последнее мгновение, обращается к орлу или решетке. Вместо Наполеона я обращаюсь к Даву и говорю как бы во вдохновении: "Улепетывайте-ка, генерал, восвояси!". Проект был разрушен, Даву пожал плечами и, выходя, сказал шепотом: "Bah! Il devient superstitieux!". 2 A назавтра же было объявлено выступление.

1 "совет льва" (франц.).

2 "Ба! Он становится суеверным!" (франц.).

-- Всё это чрезвычайно интересно, -- произнес князь ужасно тихо, -- если это всё так и было... то есть, я хочу сказать... -- поспешил было он поправиться.

-- О князь! -- вскричал генерал, упоенный своим рассказом до того, что, может быть, уже не мог бы остановиться даже пред самою крайнею неосторожностью, -- вы говорите: "Всё это было!". Но было более, уверяю вас, что было гораздо более! Всё это только факты мизерные, политические. Но повторяю же вам, я был свидетелем ночных слез и стонов этого великого человека; а этого уж никто не видел, кроме меня! Под конец, правда, он уже не плакал, слез не было, но только стонал иногда; но лицо его всё более и более подергивалось как бы мраком.

Точно вечность уже осеняла его мрачным крылом своим. Иногда, по ночам, мы проводили целые часы одни, молча, -- мамелюк Рустан храпит, бывало, в соседней комнате; ужасно крепко спал этот человек. "Зато он верен мне и династии", -- говорил про него Наполеон. Однажды мне было страшно больно, и вдруг он заметил слезы на глазах моих; он посмотрел на меня с умилением: "Ты жалеешь меня! -- вскричал он, -- ты, дитя, да еще, может быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome; 1 остальные все, все меня ненавидят, а братья первые продадут меня в несчастии!". Я зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши смешались. "Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!" -- прорыдал я ему. Наполеон вздрогнул, подумал и сказал мне: "Ты напомнил мне о третьем сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!". Тут же сел и написал то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.

1 Римский король (франц.).

-- Вы сделали прекрасно, -- сказал князь, -- среди злых мыслей вы навели его на доброе чувство.

-- Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, сообразно с собственным вашим сердцем! -- восторженно вскричал генерал, и, странно, настоящие слезы заблистали в глазах его. -- Да, князь, да, это было великое зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж; и, уж конечно, разделил бы с ним "знойный остров заточенья", но увы! судьбы наши разделились! Мы разошлись: он -- на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби, вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну муштровку, грубость товарищей и... Увы! Всё пошло прахом! "Я не хочу тебя отнять у твоей матери и не беру с собой! -- сказал он мне в день ретирады, -- но я желал бы что-нибудь для тебя сделать". Он уже садился на коня. "Напишите мне что-нибудь в альбом моей сестры на память", -- произнес я, робея, потому что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом. "Каких лет твоя сестра?" -- спросил он меня, уже держа перо. "Трех лет", -- отвечал я. "Petite fille alors". 2 И черкнул в альбом:

2 "Еще совсем девочка" (франц.).

"Ne mentez jamais!

Napoléon, votre ami sincХre". 1

1 "Никогда не лгите! Наполеон, ваш искренний друг" (франц.)

Такой совет и в такую минуту, согласитесь, князь!

-- Да, это знаменательно.

-- Этот листок, в золотой рамке, под стеклом, всю жизнь провисел у сестры моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее -- умерла в родах; где он теперь -- не знаю... но... ах, боже мой! Уже два часа! Как задержал я вас, князь! Это непростительно.

Генерал встал со стула.

-- О, напротив! -- промямлил князь. -- Вы так меня заняли и... наконец... это так интересно; я вам так благодарен!

-- Князь! -- сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и сверкающими глазами пристально смотря на него, как бы сам вдруг опомнившись и точно ошеломленный какою-то внезапною мыслию, -- князь! Вы до того добры, до того простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда. Я с умилением смотрю на вас; о, благослови вас бог! Пусть жизнь ваша начнется и процветет... в любви. Моя же кончена! О, простите, простите!

Он быстро вышел, закрыв лицо руками. В искренности его волнения князь не мог усомниться. Он понимал также, что старик вышел в упоении от своего успеха; но ему все-таки предчувствовалось, что это был один из того разряда лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия и даже до самозабвения, но и на самой высшей точке своего упоения все-таки подозревают про себя, что ведь им не верят, да и не могут верить. В настоящем положении своем старик мог опомниться, не в меру устыдиться, заподозрить князя в безмерном сострадании к нему, оскорбиться. "Не хуже ли я сделал, что довел его до такого вдохновения?" -- тревожился князь и вдруг не выдержал и расхохотался ужасно, минут на десять. Он было стал укорять себя за этот смех; но тут же понял, что не в чем укорять, потому что ему бесконечно было жаль генерала.

Предчувствия его сбылись. Вечером же он получил странную записку, краткую, но решительную. Генерал уведомлял, что он и с ним расстается навеки, что уважает его и благодарен ему, но даже и от него не примет "знаков сострадания, унижающих достоинство и без того уже несчастного человека". Когда князь услышал, что старик заключился у Нины Александровны, то почти успокоился за него. Но мы уже видели, что генерал наделал каких-то бед и у Лизаветы Прокофьевны. Здесь мы. не можем сообщить подробностей, но заметим вкратце, что сущность свидания состояла в том, что генерал испугал Лизавету Прокофьевну, а горькими намеками на Ганю привел ее в негодование. Он был выведен с позором. Вот почему он и провел такую ночь и такое утро, свихнулся окончательно и выбежал на улицу чуть ли не в помешательстве.

Коля всё еще не понимал дела вполне и даже надеялся взять строгостью.

-- Ну, куда мы теперь потащимся, как вы думаете, генерал? -- сказал он. -- К князю не хотите, с Лебедевым рассорились, денег у вас нет, у меня никогда не бывает: вот и сели теперь на бобах, среди улицы.

-- Приятнее сидеть с бобами, чем на бобах, -- пробормотал генерал, -- этим... каламбуром я возбудил восторг... в офицерском обществе... сорок четвертого... тысяча... восемьсот... сорок четвертого года, да!.. Я не помню... О, не напоминай, не напоминай! "Где моя юность, где моя свежесть!". Как вскричал... кто это вскричал, Коля?

-- Это у Гоголя, в "Мертвых душах", папаша, -- ответил Коля и трусливо покосился на отца.

-- Мертвые души! О да, мертвые! Когда похоронишь меня, напиши на могиле: "Здесь лежит мертвая душа!"

Позор преследует меня!

Это кто сказал, Коля?

-- Не знаю, папаша.

-- Еропегова не было! Ерошки Еропегова!.. -- вскричал он в исступлении, приостанавливаясь на улице. -- И это сын, родной сын! Еропегов, человек, заменявший мне одиннадцать месяцев брата, за которого я на дуэль... Ему князь Выгорецкий, наш капитан, говорит за бутылкой: "Ты, Гриша, где свою Анну получил, вот что скажи?" -- "На полях моего отечества, вот где получил!" Я кричу: "Браво, Гриша!" Ну, тут и вышла дуэль, а потом повенчался... с Марьей Петровной Су... Сутугиной и был убит на полях... Пуля отскочила от моего креста на груди и прямо ему в лоб. "Ввек не забуду!" -- крикнул и пал на месте. Я... я служил честно, Коля; я служил благородно, но позор -- "позор преследует меня!". Ты и Нина придете ко мне на могилку... "Бедная Нина!". Я прежде ее так называл, Коля, давно, в первое время еще, и она так любила... Нина, Нина! Что сделал я с твоею участью! За что ты можешь любить меня, терпеливая душа! У твоей матери душа ангельская, Коля, слышишь ли, ангельская!

-- Это я знаю, папаша. Папаша, голубчик, воротимтесь домой к мамаше! Она бежала за нами! Ну что вы стали? Точно не понимаете... Ну чего вы-то плачете?

Коля сам плакал и целовал у отца руки.

-- Ты целуешь мне руки, мне!

-- Ну да, вам, вам. Ну что ж удивительного? Ну чего вы ревете-то среди улицы, а еще генерал называется, военный человек, ну, пойдемте!

-- Благослови тебя бог, милый мальчик, за то, что почтителен был к позорному, -- да! к позорному старикашке, отцу своему... да будет и у тебя такой же мальчик... le roi de Rome... О, "проклятие, проклятие дому сему!".

-- Да что ж это в самом деле здесь происходит! -- закипел вдруг Коля. -- Что такое случилось? Почему вы не хотите вернуться домой теперь? Чего вы с ума-то сошли?

-- Я объясню, я объясню тебе... я всё скажу тебе; не кричи, услышат... le roi de Rome... О, тошно мне, грустно мне!

Няня, где твоя могила!

Это кто воскликнул, Коля?

-- Не знаю, не знаю, кто воскликнул! Пойдемте домой сейчас, сейчас! Я Ганьку исколочу, если надо... да куда ж вы опять?

Но генерал тянул его на крыльцо одного ближнего дома.

-- Куда вы? Это чужое крыльцо!

Генерал сел на крыльцо и за руку всё притягивал к себе Колю.

-- Нагнись, нагнись! -- бормотал он, -- я тебе всё скажу... позор... нагнись... ухом, ухом; я на ухо скажу...

-- Да чего вы! -- испугался ужасно Коля, подставляя, однако же, ухо.

-- Le roi de Rome... -- прошептал генерал, тоже как будто весь дрожа.

-- Чего?.. Да какой вам дался le roi de Rome?.. Что?

-- Я... я... -- зашептал опять генерал, всё крепче и крепче цепляясь за плечо "своего мальчика", -- я... хочу... я тебе... всё, Марья, Марья... Петровна Су-су-су...

Коля вырвался, схватил сам генерала за плечи и как помешанный смотрел на него. Старик побагровел, губы его посинели, мелкие судороги пробегали еще по лицу. Вдруг он склонился и начал тихо падать на руку Коли.

-- Удар! -- вскричал тот на всю улицу, догадавшись наконец, в чем дело.

Сторінка 41

Назад Далі

1....39 40...42 43...49

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.