Бібліотека Страуса - Агата Кристи - Пассажир из Франкфурта

Повернутись по переліку книжок автора

Сторінка 38

– Он сказал… Знаешь, я затрудняюсь припомнить. Он упомянул о нем после одной из операций, которые они проводили на человеческом мозге. Речь шла о больных с подавленной психикой, пребывавших постоянно в депрессивном состоянии и предрасположенных к самоубийству. Такие вещи обычно обсуждались в связи с Фрейдом. И он сказал, что побочные эффекты этой операции были ужасны. То есть пациенты ощущали себя счастливыми, были покладистыми и общительными, не испытывали беспокойства и не помышляли о самоубийстве, но они… но они становились чрезмерно спокойными, совершенно не думали о возможной опасности, попросту не замечали ее, поэтому попадали под машину, с ними случались другие неприятности в таком же роде. Я выражаюсь сумбурно, но ты ведь понимаешь, что я имею в виду? Во всяком случае, он сказал, что, ему кажется, с проектом Б будут проблемы.

– А поподробнее он не объяснил?

– Он сказал, что я заронила ему в голову эту мысль, – неожиданно добавила леди Матильда.

– Что? Ты хочешь сказать, что такой крупный ученый, как Робби, действительно сказал тебе, что ты заронила какую-то мысль в его ученую голову? Ты же и представления не имеешь о науке!

– Конечно, не имею. Но я обычно пытаюсь придать рассуждениям людей немного здравого смысла. Чем они умнее, тем меньше у них здравого смысла. Правда, я не имею в виду тех, кто придумал такие простые штуки типа перфорации на почтовых марках, или этого Адама, или как там его звали, да, Макадама в Америке, который покрыл дороги чем-то черным, чтобы фермеры могли вывезти свой урожай на побережье и заработать побольше денег. От таких людей гораздо больше пользы, чем от всех великих ученых. Ученые способны придумывать только то, что может погубить человечество. Вот что-то в этом роде я и сказала Робби. Конечно, очень деликатно, вроде бы в шутку. Он как раз рассказывал мне про какие-то чудесные изобретения для бактериологической войны, про биологические эксперименты и про то, что можно сделать из нерожденных младенцев, если вовремя их получить. А еще он говорил о каких-то необычайно мерзких газах и что, мол, люди поступают глупо, протестуя против ядерных бомб, потому что эти бомбы – просто милые игрушки по сравнению с некоторыми другими штуками, которые были изобретены позже. Так вот, я сказала, что было бы гораздо полезнее, если бы Робби или кто-нибудь другой, такой же умный, как Робби, придумал что-нибудь действительно разумное. И он поглядел на меня с таким, знаешь, огоньком в глазах, который у него иногда появляется, и сказал: «А что бы ты сочла разумным?» – а я ответила: «Ну, вместо того чтобы изобретать все эти бактериологические штуки, и эти противные газы, и все прочее, почему бы тебе не придумать что-нибудь такое, что сделало бы людей счастливыми?» Я сказала, что вряд ли это окажется для него труднее. Я сказала: «Ты говорил о той операции, когда то ли из передней, то ли из задней части мозга вынимают кусочек и это очень меняет характер человека. Он становится совсем другим, он больше не тревожится и не стремится к самоубийству. Но если человека можно так изменить, просто взяв у него кусочек кости, мышцы или нерва или вынув у него железу и пришив ему еще одну, то почему бы не изобрести что-нибудь такое, чтобы сделать человека милым или хотя бы сонным? Например, не с помощью снотворного, а каким-то другим путем ты побуждаешь человека сесть в кресло и погрузиться в приятный сон. Спит он целые сутки и лишь время от времени просыпается, чтобы поесть». Я сказала, что эта идея была бы гораздо плодотворнее.

– Это и был проект Б?

– Нет, конечно, он мне так и не объяснил в точности, что это такое, но его заинтересовало мое высказывание, поэтому он и считает, что именно я заронила идею ему в голову. Так что, по-видимому, работу над этим проектом он считал довольно приятной. Ведь я не предлагала ему изобретать какие-то жуткие способы уничтожения людей, я не хотела даже, чтобы люди плакали, скажем, от слезоточивых газов и так далее. Смеяться – да, по-моему, я упомянула веселящий газ. Я сказала: «Представь: тебе предстоит удалить зуб, ты три раза вдохнешь этого газа – и все в порядке». Конечно же, можно придумать что-нибудь столь же полезное, но чтобы действовало подольше. Ведь, по-моему, этот газ действует всего секунд пятьдесят, верно? У моего брата однажды удаляли несколько зубов. Зубоврачебное кресло стояло совсем рядом с окном, и мой брат, находясь без сознания, так смеялся, что лягнул правой ногой и угодил прямо в окно. Стекло вывалилось на улицу, а дантист очень сердился.

– В твоих историях всегда фигурируют какие-то странные родственники, – заметил адмирал. – Так, значит, именно этим Робби Шорхэм и решил заняться по твоему совету.

– Ну, я точно не знаю, чем именно он решил заняться. Я не думаю, что речь шла о сне или смехе. Но что-то такое было. На самом деле это называлось не проект Б, а как-то по-другому.

– Как?

– По-моему, он раз или два упомянул это название. Что-то вроде «Бенджер», как на консервах, – сосредоточившись, произнесла леди Матильда.

– Какое-то средство для облегчения пищеварения?

– Не думаю, что это было как-то связано с пищеварением. Скорее это было что-то такое, что можно нюхать или что-нибудь в этом роде. А может, это железа. Знаешь, мы беседовали о таком множестве вещей, что трудно было разобраться, о чем он говорит в данную минуту. Бенджер… Бен… Бен… Это начиналось с «Бен». И это как-то ассоциировалось с каким-то приятным словом.

– Это все, что ты можешь вспомнить?

– Думаю, да. Понимаешь, это был единственный разговор, а позже, спустя много времени, он сказал мне, что я подала ему какую-то идею для проекта Б… не помню, как дальше. Потом иногда я спрашивала его, работает ли он все еще над проектом Б, и он порой очень раздражался, говорил, что столкнулся с каким-то препятствием и теперь все пришлось отложить, потому что… А следующие восемь слов он говорил на своем жаргоне, и я их не могу вспомнить, а даже если бы и вспомнила, ты все равно ничего бы не понял. Но в конце концов, о боже, прошло уже лет восемь или девять, в конце концов он как-то пришел и спросил: «Ты помнишь проект Б?» – и я ответила: «Конечно, помню. Ты все еще над ним работаешь?» И он сказал, что нет, он решил его отложить. Я сказала, мне жаль, что он от него отказался, а он: «Ну, дело не только в том, что я не могу получить то, к чему стремился. Теперь я знаю, что мог бы достичь желаемых результатов. Знаю, в чем была загвоздка, и знаю, как ее устранить. Со мной вместе работает Лиза. Да, это может получиться. Мне понадобятся кое-какие эксперименты, но это может получиться». – «Хорошо, – сказала я, – и что же тебя беспокоит?» А он ответил: «Неизвестно, как эта штука в конечном счете скажется на людях». Я предположила: может быть, он боится, что эта штука будет убивать людей или делать их калеками на всю жизнь, но он сказал, что это совсем не так. Он сказал – о, точно, я вспомнила! Он называл это проект «Бенво». Точно. И это потому, что он был связан с благожелательностью.

– Благожелательность! – очень удивился адмирал. – Ты хочешь сказать «благотворительность»?

– Нет, нет. Я думаю, что он просто имел в виду, что можно сделать людей благожелательными. Заставить чувствовать благожелательность.

– Мир и доброжелательность по отношению к другим людям?

– Ну, так он не говорил.

– Еще бы, такие слова больше подходят религиозным проповедникам. Если бы люди поступали именно так, как сказано в их проповедях, мир был бы очень счастливым. Но, насколько я понимаю, Робби не проповедовал, а предлагал сделать что-то в своей лаборатории, чтобы добиться этого результата чисто физическими методами.

– Да, вроде бы так. И еще он говорил, что никогда нельзя сказать, когда какое-то средство действует на людей благотворно, а когда нет. Иногда бывает так, а иногда иначе. А еще он говорил о пенициллине, и сульфамидах, и пересадках сердца, и о чем-то вроде дамских пилюль, хотя тогда таких вроде бы не было. О том, что поначалу кажется хорошим, – какое-нибудь чудо-лекарство, чудо-газ или чудо-что-то, – а потом выясняется, что в них есть что-то такое, что делает их не только полезными, но даже вредными, и тогда хочется, чтобы их вовсе не было. Да, что-то в этом роде он мне и пытался объяснить. Это все было довольно непонятно. Я ему сказала: «То есть ты не хочешь рисковать?» – а он ответил: «Ты совершенно права, я не хочу рисковать. В этом-то и беда, потому что, видишь ли, я понятия не имею, в чем именно будет состоять риск. С нами, учеными, такое бывает: мы рискуем, а риск оказывается не в том, что мы изобрели, а в том, что потом сделают с нашим изобретением те люди, в руки которых оно попадет». Я говорю: «Ты опять про ядерное оружие и атомные бомбы?» – а он отвечает: «Да к черту ядерное оружие и атомные бомбы, дело зашло гораздо дальше».

Леди Матильда помолчала немного и продолжила свой рассказ:

– «Но если ты собираешься сделать людей добрыми и благожелательными, – говорю я, – о чем тогда волноваться?» А он говорит: «Матильда, ты не понимаешь и никогда не поймешь. Мои коллеги-ученые, по всей вероятности, тоже не поймут, и никакие политики не поймут никогда. Так что, видишь ли, риск слишком велик. Во всяком случае, чтобы все осмыслить, требуется много времени». – «Но, – говорю я, – ведь людей можно потом привести в чувство, как после веселящего газа, не так ли? То есть можно сделать людей благожелательными на какое-то короткое время, а потом с ними будет опять все в порядке – или опять не в порядке: я бы сказала, в зависимости от того, как на это посмотреть». А он ответил: «Нет, видишь ли, это средство действует постоянно, потому что оно влияет на что-то такое…» Он опять перешел на жаргон – какие-то длинные слова и цифры. Формулы или молекулярные сдвиги, что-то в этом роде. Я полагаю, это похоже на то, что они делают с кретинами, чтобы они перестали быть кретинами: то ли пересаживают им щитовидку, то ли удаляют, я точно не помню. Ну вот, по-моему, где-то в нас есть какая-то железка, и если ее удалить или прижечь, тогда человек будет постоянно…

– Постоянно благожелателен? Ты уверена, что это именно то слово – «благожелательность»?

– Да, ведь именно поэтому он назвал проект «Бенво».

– Интересно, а как его коллеги отнеслись к тому, что он дал задний ход?

– Не думаю, чтобы об этом знали многие. Эта Лиза, австрийская девушка, она с ним работала вместе, а еще был какой-то молодой человек по фамилии Лиденталь, или что-то вроде этого, но он умер от туберкулеза. И потом, о тех, кто с ним работал, он говорил как о простых помощниках, которые не знают, что именно он делает и каков будет результат. Я понимаю, к чему ты клонишь, – вдруг сказала Матильда. – Вряд ли он когда-либо кому-либо об этом говорил. Я думаю, что он уничтожил свои формулы, или записи, или что там у него было, и выбросил эту идею из головы. А потом с ним случился этот удар, и теперь он, бедный, плохо говорит. У него одна сторона парализована. Он и слышит плоховато. Он теперь только слушает музыку, и в этом вся его жизнь.

– Ты думаешь, дело всей жизни завершилось?

– Он даже не встречается с друзьями. Думаю, ему тяжело с ними видеться: он всегда находит какую-нибудь отговорку.

– Но ведь он жив, – возразил адмирал Блант. – Он все еще жив. У тебя есть его адрес?

– Есть где-то в записной книжке. Он живет все там же, на севере Шотландии. Но пойми же, когда-то он был таким удивительным человеком, а теперь он совсем не тот. Он просто… практически мертв, мертв во всех отношениях.

– Всегда остается надежда, – сказал адмирал Блант и добавил: – И вера.

– И благожелательность, – сказала леди Матильда.

Глава 21

Проект «Бенво»

Профессор Джон Готлиб сидел в кресле и пристально смотрел на красивую молодую женщину, сидевшую напротив. Он поднял руку и по привычке как-то по-обезьяньи почесал ухо. Сам он тоже слегка походил на обезьяну. Выдающийся вперед подбородок, непропорционально высокий лоб мыслителя, маленькая, тщедушная фигурка.

– Не каждый день ко мне приходит молодая леди с письмом от президента Соединенных Штатов. И все же, – приветливо сказал профессор Готлиб, – президенты не всегда наверняка знают, что делают. Что это все значит? Насколько я понял, у вас самые высокие рекомендации.

– Я пришла спросить вас о том, что вы знаете или что можете мне сказать о некоем проекте «Бенво».

– Вы действительно графиня Рената Зерковски?

– Формально – да, но чаще меня называют Мэри-Энн.

– Да, так и написано в отдельном письме. Значит, вы хотите знать о проекте «Бенво». Ну что ж, было такое дело. Теперь этот проект умер и похоронен, так же, по-моему, как и его автор.

– Вы имеете в виду профессора Шорхэма?

– Именно. Роберта Шорхэма, одного из величайших гениев нашего времени, наряду с Эйнштейном, Нильсом Бором и несколькими другими. Но Роберт Шорхэм ушел раньше времени. Большая потеря для науки.

– Он не умер.

– Правда? Вы уверены? Я уже давно ничего о нем не слышал.

– Он инвалид, живет на севере Шотландии. Парализован, плохо говорит и плохо ходит, почти все время сидит и слушает музыку.

– Да, могу себе представить. Ну что же, я рад. Если ему это доступно, значит, он не слишком несчастен. В противном случае жизнь была бы ужасной для умнейшего человека, который перестал им быть. Который, так сказать, всего лишь мертвое тело в инвалидной коляске.

– Так был все-таки проект «Бенво»?

– Да, Шорхэм был очень им увлечен.

– Он с вами разговаривал на эту тему?

– В самом начале он говорил о нем с некоторыми из нас. Я полагаю, девушка, вы ведь не из ученых?

Сторінка 38

Назад Далі

1....36 37...39 40...44

Перейти на сторінку:

Всі твори, представлені в розділі БІБЛІОТЕКА сайта www.straus.net.ua, взяті з відкритих джерел. Авторам, котрі бажають або не бажають бачити свої твори на цьому сайті, необхідно написати нам звідси. А роскомнадзору йти слідом за руським ваєнним карабльом.